Хозяйкой была средних лет полька, очень красивая и очень грустная, и положительно влюбленная в майора Драгона. Увидев ее распущенные волосы и обнаженные плечи, Матвей вынужден был несколько раз прочитать про себя молитвы и спрятать лицо и бороду поглубже в складки воротника. Позже к ним присоединились еще две ее то ли родственницы, то ли подруги, одна из которых не привлекала большого внимания, зато вторая была еще краше хозяйки. Обе также были безусловными поклонницами майора, что сразу бросалось в глаза. Артемонов считал сдержанность и застенчивость московских девушек, проявлявшиеся, впрочем, больше напоказ, их несомненным достоинством. Однако выдающееся жеманство и злоупотребление румянами и белилами уже трудно было отстаивать. Матвей подумал, что сиди в Московии на пирах девки также, как здесь, несчастных браков на Руси стало бы куда меньше.

Появились и родственники мужского пола: два старичка, очень вежливые, но знавшие, судя по шрамам на их лицах, и более бурные времена в своей жизни, а с ними и ксендз, не очень преклонных лет, но также рано растолстевший и обрюзгший, как и многие русские попы. Священник бросал алчные взгляды на всех присутствовавших женщин по очереди, но затем неизменно утыкался в свои четки. Артемонов, увидев в ксендзе своего невольного союзника, проникся к нему добрыми чувствами, и, вынужденный играть глухонемого, часто бросал на священника сочувственные взгляды. Веселье всей компании было немного натянутым, тем более, что и блюда подавались совсем не те, к которым привыкли шляхтянки, да и не те, к которым привык Артемонов в воеводской избе. Слишком ясно было, что женщины скучают по своим мужчинам, бывшим в их жизни или воображаемым, а старички думают о том, как жестоко в их времена разгромили бы вторгшихся московитов. Но хорошее вино, подносившееся к столу, за отсутствием слуг, самой хозяйкой, постепенно сглаживало все противоречия. Женщины бросали все более томные взгляды на Филимона Драгона, не забывая и Матвея, а старички все более откровенно, понятными и Артемонову выражениями, рассуждали о том, как именно и где нужно было отражать приступ, да и как, вообще, следовало бить москаля. Появилась, наконец, и музыка: один скрипочник и один флейтист, поддерживать которых взялся ксендз, хорошо игравший на скрипке. Начались танцы, в которых Матвей никак не мог участвовать по полному незнанию фигур – ему оставалось только завидовать двум старым шляхтичам – но от его внимания не ушло то, что одна из подружек хозяйки слишком уж часто задевает его то юбкой, то пышным локтем платья. Артемонов должен был признать, что, при всем его пристрастии к шумным русским пирам, это тихое застолье доставляет ему большую радость. Постепенное поглощение виноградного вина вместо хлебного приводило сидевших за столом к мирному и спокойному общению, не было и обычного московского буйства со всеми его излишествами.