Когда танцоры, утомившись, вернулись за стол, подружка хозяйки решила продолжить с Матвеем начатую игру. В то время, когда Артемонов не смотрел на нее, она пристально и подолгу глядела на него, но, стоило Матвею повернуться в ее сторону, раздраженно отводила взгляд, предоставляя тому любоваться профилем удлиненного лица и темно-русыми локонами. Артемонов, и без того изможденный долгой одинокой солдатской жизнью, наконец, устал от этой игры, и попросил, с помощью переводчика, разрешения хозяев немного прогуляться по дому и осмотреть его, поскольку он прибыл в Литву из Англии, и никогда раньше не бывал так далеко на востоке Европы. Один из старичков с большим радушием взялся провести иноземца по комнатам на втором этаже, и там долго рассказывал Матвею об истории дома и жившего здесь семейства, особенно обильно добавляя в свою речь латинских слов, которые, как он надеялся, должны были быть более понятны гостю, но добился только того, что Артемонов вообще ничего не мог уразуметь, и его все сильнее клонило в сон. Затем литвину потребовалось куда-то отлучиться, и капитан оказался в комнате один. Долго простояв, слушая старика, Матвей изрядно утомился, и присел на стоявшее возле стола большое мягкое кресло. Подобных кресел в Московии почти не держали, возможно, из их излишнего сходства с царским или патриаршим троном, а жаль – сидеть в нем было куда удобнее, чем на скамье. Артемонов разглядывал висевшие на стенах картины и оружие, старинные часы, блюда и кубки на полках над столом. На картинах изображались уже не люди, как в гостиной, а самые разнообразные предметы: сложенные в кучу фрукты, букеты цветов, и даже приготовленные к жарке рыбы. Матвей не слишком хорошо понимал, зачем нужно было рисовать такие простецкие вещи, а тем более покупать подобные изображения, но выглядели картины мило, и на них надолго останавливался глаз. На одной изображался удар кавалерии по неприятелю: на переднем плане одетый с иголочки в немецкое платье всадник, завитой и, кажется, немного нарумяненный, стрелял в стоявшего перед ним с самым спокойным видом пехотинца с мушкетом и пикой. Мушкет глядел дулом вверх, пика была направлена куда-то в сторону, а солдат смотрел на кавалериста с вполне доброжелательным любопытством. Кроме густых клубов дума, которыми художник покрыл изрядную часть картины, очевидно, чтобы поменьше пришлось рисовать фигур, ничего не говорило о том, что идет сражение. "Лучше бы ты рыб рисовал!" – подумал про себя Матвей, и стал смотреть в окно, прикрытое слегка с двух сторон легкими шторами. Солнце клонилось к закату, и небо было не голубым, а как будто желтым, точнее говоря, вместо неба был поток света, распространяющегося одновременно во все стороны. В этом потоке мерцали паутинки, шедшие от окна куда-то вверх, к коньку крыши, и к стоявшему рядом клену, и, медленно кружась, летели куда-то пушинки и маленькие перышки. Некоторые листья клена уже пожелтели, другие покраснели, и были сейчас особенно хороши, слегка покачиваясь в пронизывающих их лучах солнца. Артемонов залюбовался этой олицетворяющей мир и спокойствие картиной в окне, но было почему-то грустно, и думалось о том, что вряд ли это благостное время продлиться долго, как будто где-то, за этой светлой пеленой, уже стояла серая стена холодного дождя, а мирная тишина только скрывала звуки надвигающегося боя.