– Иван Дмитриевич, но разве же это не прямая измена? Пока мы с москвой не соединились, вольны были что хотим делать, но теперь разве не должны мы с ними до конца быть? А сколько товарищей на приступе уложили – все зря, выходит? Да и куда мы пойдем? Прямо хану в руки?

– Про последнее ты не беспокойся – товарищество за мной потому без раздумья везде идет, что если уж я веду, то куда – знаю. А насчет измены… Совсем ты, царское величество, закон наш казацкий забыл. А может и всегда нетвердо знал – на Сечи ведь твоя милость недолго пробыла. Во-первых, Ваня, запрещено панов-братьев на смерть звать тогда, когда смерть эта не вольному войску нужна, а только другим полезна. Не псы мы, Ваня, чтобы по хозяйскому приказу под пули и сабли бросаться. Так-то ты на приступе первый раз закон нарушил. Но раз уж все своей волей пошли, тебя, соловья, заслушавшись, то оно, может быть, и простительно – после со старшими разберем. А теперь ты закон и второй раз нарушить хочешь: должны мы, дескать, ради царька московского тут от голода пухнуть, а потом и вовсе от ляхов и татар смерть принять. Добычи большой тут уже не предвидится, то, что есть бы не потерять, а вот смерть – неминучая. Я ее, костлявую, хорошо чувствую, когда она ко мне подбирается.

В груди Пуховецкого закипал гнев.

– Да будь он неладен такой закон, который против всех чувств человеческих идет. Не за царя московского я биться хочу, хоть мы с ним и родня, а за себя, за честь свою казацкую. Не хочу, чтобы вором и предателем меня считали те самые москали, с которыми я вместе это местечко брал. По твоему закону, Иван Дмитриевич, и товарищей пленных с Перекопа выкупать не надо, а надо денежки откупные себе оставлять. Так ведь?

Атаман, как и Пуховецкий, постепенно приходил в бешенство, но сдерживал его, поскольку все еще рассчитывал усмирить опасного для его замыслов соперника.

– Видать, день сегодня такой, постный: взялись все меня исповедовать, – раздраженно пробурчал атаман, – Долго ты в Крыму просидел, а у ума не набрался, да и Ор проездом только видел. Деньги, Ваня, потратить можно по-разному. Можно, конечно, и с Перекопа кого выкупить, но не каждый того стоит. Настоящий казак десять раз умереть предпочтет, чем на рву оказаться, сам на саблю бросится, а туда не пойдет. Поэтому, царское величество, живыми да здоровыми туда только трусы и шкуры попадают, которые на Сечи пить-гулять были горазды, а как до боя дошло – умереть по-казацки не сумели, испугались, сдались. Оно, конечно, не все такие. Но разве ты слыхал, чтобы из старых и испытанных товарищей кого-нибудь не вернули? Нет, Ваня, не слыхал, потому как такого никогда не было. Да и другое еще. Ты ведь видел тех, что по рву ползают в Оре? Хоть мельком, да видел. Так вот, Иван, кто туда попал – через неделю не человек уже, мешок с костями. Самое большее – через две. Ты его и выкупишь, а он или сразу помрет, или немного погодя, или на всю жизнь калека, семье обуза – на Сечи ведь увечных держать не будешь. Если еще есть она, та семья. А в это же время, Ваня, валом валят на Сечь молодые и здоровые, как дружок твой Черепаха, например. И всех накормить надо, и оружие купить, а к нему свинец и порох. А из деревень-то своих они только топоры да косы приносят, да и то не все таким богатством похвастаются. Вот и скажи мне, твое царское величество, на что казну войсковую потратить: на тех полумертвых, с Перекопа, или на оружие для войска, чтобы не с рогатинами против ляхов идти? То-то же, смотрю, призадумался.