Иван вскочил и схватил атамана за грудки. Тот, совершенно не сопротивляясь, посмотрел на Ивана, как на расшалившегося ребенка: с досадой, и все же с лаской.

– Ну что же ты так, царское величество? Небось, когда заходил, видел, сколько народу меня стережет? Кликнуть их прикажешь? Ты лучше, Ваня, кафтан мой в покое оставь, поди остынь, да о словах моих подумай. Времени до заката еще много.

Гнев Ивана, под действием которого схватил он Чорного, был вызван не столько злостью на атамана, сколько безжалостной правотой его слов. Но сам же Чорный, не желая того, заставил Пуховецкого вспомнить причину, по которой он готов был надолго еще остаться в крепости. Словам атамана о гибели его семьи Иван не поверил – почему-то, из всей речи Чорного именно эта часть показалась ему неискренней – но все же был ими напуган, и решил сделать то, что давно собирался: поговорить с тем самым капитаном, захватившим его в деревне вместе с другими казаками. О судьбе Матрены и сына он должен был знать куда больше лживого атамана. Станет ли Артемонов откровенничать с ним Иван не знал, хотя можно было предполагать, что капитан, как и все московиты, будет не слишком разговорчив, однако, думал Пуховецкий, стоит применить немного казацкой смекалки, и выложит Артемонов все свои тайны, как миленький. Если бы не эта мысль, то, услышав рассказ атамана, Иван сам, не дожидаясь заката, может быть, бросился бы бежать из крепости, куда глаза глядят. Но теперь он твердо решил остаться, а заодно решил, хотя бы раз, сам провести Чорного, а не оказаться жертвой его хитрости.

– Умеешь ты уговаривать, Иван Дмитрич. Подумаю, – сказал Пуховецкий, резко поднимаясь и направляясь к выходу из избы.

– Погоди, Иван – остановил его Чорный, – Это я ведь тебе про то рассказал, что будет, если ты останешься. А что будет, если со мной пойдешь – рассказать и не успел.

Иван поневоле остановился и повернул голову к атаману.

– Сейчас-то, Ваня, у мужичков наших сиромашенных на царя большая надежда – на того, что в Москве сидит. Но сдается мне, быстро им московские порядки разонравятся при близком знакомстве. И тогда разговор у них обычный будет: царь, де, хороший, да бояре и воеводы воруют, государя обманывают. Вот тут-то царский сын, который рядом, да еще и своего же казацкого роду – он товариществу куда милее станет. Да и воеводы московские разные есть, не все они царю, как псы, служить рады. Кого честью обошли, кого имением, кого – еще как обидели… Много рассказать не могу, но знай, что я не зря болтаю, видал я таких воевод. Понимаешь, царское величество, куда клоню? Москва – она ведь не так далеко, как кажется, а для нас поближе Варшавы будет. Вспомни смуту московскую: сперва чернец на престоле сидел, а за ним – казак! А за ними кто стоял, как не вольное товарищество? Потом и Ванька Заруцкий едва Белокаменную не взял. Ну а мы-то, Ваня, чем хуже тех Дмитриев и Заруцких? Ничем мы им не уступим!