– Да, капитан, – неожиданно обратился атаман к Матвею, пристально уставив на него черные глаза, – Знаешь ли, отчего ты жив до сих пор? Ведь этого быть не должно было.

– Вот как? Отчего же не должно было, и отчего жив?

– Да просил меня князь избавиться от тебя потихоньку, при случае, хорошо просил, а я ведь старым друзьям в таких мелочах не отказываю. И не от тебя одного… – тут атаман осекся. – Но как-то ты мне понравился, капитан, не хотелось мне тебя убивать. А если мне чего не хочется, я то редко делаю… Да и прапорщик твой про тебя только хорошее рассказывал. Ну, а уж когда ты вина мне прислал в подарок, я и вовсе передумал. Плохой человек разве так сделает? Вот и я думаю, что нет. В общем, с братчиками моими у вас трудностей больше не будет, обещаю, да и на стены сейчас с полсотни вышлю.

Атаман быстро поднялся с кушетки, давая понять, что разговор закончен. Артемонов также встал и, кивнув Чорному, отправился к двери.

– Вот еще что, капитан. Если тебе вдруг все это надоело, то приходи перед рассветом к северной башне. А если не надоело – ну что ж, тогда я ничего тебе не говорил.

Артемнов кивнул, и выскочил поскорее на нетвердых от коварной горилки ногах на улицу. Сложная смесь чувств владела Матвеем: здесь было и возмущение от того, что атаман почти в открытую предлагал ему совершить измену, и благодарность Чорному за то, что тот оставил без внимания просьбу князя Долгорукова, и сомнения в том, что такая просьба была… Конечно, такой хитрый человек, как атаман Чорный, произносил любое слово исключительно для того, чтобы оно послужило его целям. Ясно было, что сейчас он рассказал Матвею много правды, но много и соврал, а отделить одно от другого у Артемонова пока не получалось.

Матвей постарался поскорее отыскать Кровкова, что с сильно затуманенной хмелем головой сделать было непросто. Легко было догадаться, от кого еще мог попросить Долгоруков Чорного его избавить. Агея он обнаружил стоящим, уперев руки в боки, на верхушке стены, и увлеченно раздающим указания восстанавливающим разбитую кладку солдатам. Артемонов с трудом дозвался майора, и принялся убеждать того укрыться в безопасном месте, и пробыть там хотя бы до утра. Рейтар поначалу с большим сомнением глядел на с трудом державшегося на ногах Матвея, но услышав имена Чорного, Долгорукова и Ордина, с пониманием кивнул головой, поблагодарил Артемонова и, велев одному из ротмистров заменить его, с несколькими всадниками поскакал в сторону главной улицы.

Артемонов же поплелся к северной башне. Нет, он не собирался бежать вместе с казаками, да и до рассвета было еще очень далеко, но получилось так, что атаман устроил сбор беглецов именно там, где Матвей любил посидеть вечерами. Было довольно тепло, а дождь, который, как казалось в последние дни, будет лить вечно, перестал, и над лесом вновь распускался красивый закат, малиновый оттенок которого обещал похолодание. Темнеть стало рано, и на крепость опустились уже довольно густые сумерки. Артемонов, усевшись под большой вяз, стал размышлять про поведение князя Долгорукова в отношении татар. Если он, зная о намерениях Чорного удержать их от нападения, все же хотел натравить ордынцев на войско боярина Шереметьева и добиться, тем самым, его разгрома, преследуя лишь свои собственные цели – избавиться от Кровкова и Артемонова, а может быть, и от самого воеводы, который, несмотря на опалу, оставался любим царем – тогда никем, кроме как предателем, князя считать было нельзя. Но если атаман лукавил или хвастался насчет своего влияния на степняков, и те, в действительности, должны были ударить в тыл идущему на приступ войску, тогда задумка Долгорукова была совершенно верна, и только горячность молодого Шереметьева и безрассудство князя Черкасского помешали ее полному успеху. Артемонов чувствовал, что ему попросту не хватает верных сведений, чтобы разрешить эту загадку, и пока не появится какой-то новой подсказки, она так и останется неразгаданной.