Пуховецкий, молча и не глядя на атамана, вышел из избы. Он выскочил под дождь, не замечая его, и стал оглядываться по сторонам. Немногие оставшиеся на улице казаки были одеты по походному, а бегавшие из избы во двор и обратно чуры были явно озабочены сборами. Мимо прошел и Неровный, который, столкнувшись взглядом с Иваном, немедленно отвел глаза. Ермолай что-то быстро забормотал, но Пуховецкий, не слушая, прошел мимо. и направился к избам, где жили казаки попроще. Ядовитые стрелы, выпущенные в него атаманом Чорным, достигли цели. Иван размышлял о том, что, оставшись в крепости, он, может быть, и узнает что-то о судьбе Матрены и Петруши, но вот помочь им, сидя в царской темнице или лежа на плахе, вряд ли сможет. Но если осуществится, хотя бы отчасти, задуманное Чорным – а Иван, по своей натуре, склонен был увлекаться подобными замыслами – то, обладая властью и войском, сделать для них он сможет куда больше. Но за этими разумными рассуждениями стояло, руководя ими, совсем другое, и куда более сильное чувство: страх погибнуть в этой каменной мышеловке вместе с остатками московского войска.

У куреней было почти пусто, дождь лил стеной, и от него попряталось в избы почти все низовое лыцарство. Даже если и захотел бы Иван обратиться к товариществу с речью, его некому было бы слушать. Пуховецкий чувствовал, как падающая с неба стена воды как будто смывает его в тот поток, который уже скоро унесет в подземный ход, как старые листья в канаву, его и всех остальных запорожцев. Когда Иван уже собрался спрятаться от дождя в одном из куреней, к нему с заговорщическим видом подошел Ильяш, и тихо, бросая то и дело на Пуховецкого самые многозначительные взгляды, спросил:

– Ну что, твое царское величество?

Пуховецкий только махнул рукой, словно говоря, что знает все, о чем может завести сейчас речь карагот, но не желает этого обсуждать.

– Вот так ты, царь-батюшка, всех своих поданных руками-то и промашешь! – сердито и назидательно заметил Ильяш, – Коло надо созывать, пока не поздно, чего же медлить?

Иван только покачал головой, и карагот, заглянув ему в лицо, без слов все понял.

– Хорошие дела! Загрустил наш царевич, ох и загрустил. Ну что ж, придется, как всегда, старому Ильяшу за дело браться и всех выручать. Но ты поди, хоть в колокол ударь – на это, Ванюша, у тебя силы остались?

Удивленный Иван ударил несколько раз по старому шлему, подвешенному перед избами вместо колокола, без которого не могло обходиться даже такое слабое подобие Сечи, как нынешнее пристанище запорожцев. Из куреней стали – по одному, и весьма неохотно – выходить казаки, и собираться возле вскочившего на перевернутую бочку Ильяша. Пуховецкий заметил, что между избами стремительно, возникая то тут, то там, перемещается фигура, очень похожая на Черепаху. И тут Ивана словно отпустил тот морок, в котором он пребывал все время с тех пор, как зашел в горницу атамана Чорного. Сейчас он и сам вскочил бы на бочку, но Ильяша было уже не удержать. Карагот окинул собравшихся орлиным взором, и начал говорить – не сразу, медленно, и как будто нехотя, но этим он только заставлял собравшихся внимательнее вслушиваться и придавал веса своим словам. Иван сначала не без усмешки наблюдал за разошедшимся Ильяшем, когда тот, обводя настороженных казаков своими карими, слегка на выкате глазами, и хищно раздувая крылья крючковатого носа стал говорить про сечевые порядки, славу казацкую и лыцарскую честь. Также не без ехидства начинали слушать карагота и прочие запорожцы, но Ильяш, словно не прожил он всю жизнь в маленькой крымской деревеньке, выезжая время от времени на рынок в Кафе, а был старинным и прославленным лыцарем, находил такие слова, которые точно попадали в сердца и мысли каждого. Разгорячившийся Иван и сам стал пробираться поближе к бочке, встречаемый восторженными криками все увеличивавшейся толпы казаков.