– Так что же это, Иван Дмитриевич, выходит он меня на тебя напустил, и не было никакой царской посылки?

– Ай-да, молодец! Умнеешь на глазах, капитан – похвалил Матвея Чорный, – Тут он, Матвей Сергеич, сразу двух зайцев могу убить, а то и трех: и от меня избавиться, и от Ванюши – царевича нашего то бишь – и от Ордина независимость получить. Да не вышло – уж больно Ваня хорошо умеет из рук уходить, я и сам от этого не раз страдал. Только жену его да наследничка поймал, едва ли они и живы теперь, бедные.

Жену и наследника… У Матвея встали перед глазами, как живые, рыжеволосая красавица и ее малыш, о грустной судьбе которых Артемонов знал побольше атамана. Чорный продолжал говорить смакуя подробности битвы возле деревни, но Матвей его почти не слышал: в голове его складывались две части картины, одну из которых нарисовал подьячий Котов, а вторую – атаман. Афанасий Ордин был, разумеется, счастлив, заполучив в свои руки Матрену с сыном, и этих ценных пленников он мог использовать на свое усмотрение: мог увеличить свою власть над князем, а мог и преподнести их царю, еще больше укрепив его расположение и доверие, и нанеся одновременно серьезнейший удар Юрию Алексеевичу. Однако приехавший Долгоруков сообщил Ордину то, о чем тот догадывался, и во что он все же не хотел верить: он рассказал стольнику кем в действительности была та знатная женщина, которая приезжала вместе с ним. Ордин, став невольным свидетелем таких событий с особой царской крови, оказывался перед трудным выбором: промолчать, и в таком случае быть наверняка казненным, если дело это откроется, или донести на Долгорукова и саму сестру царю, что тоже не обещало приятных последствий. Теперь уже князь получил в средство давления на стольника, да, может быть, и посерьезнее, чем давняя история с самозванцем. Первым делом, Ордин был вынужден отдать Юрию Алексеевичу Матрену с сыном, которых тот без промедления казнил. Поэтому и злился Ордин на Матвея, как на невольного подручного князя, поэтому и хотел удалить его из Большого полка, и выдумал для этого напугать Артемонова царским гневом.

Атаман, между тем, стал снова рассказывать удивительные вещи. Оказалось, что Чорный все время осады поддерживал связь с татарами, и договорился с ордынцами о том, что они пройдут стороной мимо крепости или, во всяком случае, ограничатся мелкими стычками с русскими, и не станут серьезно вмешиваться в осаду. Но потом, по словам атамана, "поганые как с цепи сорвались", а Матвей, хорошо знавший причину гнева татар, промолчал, однако впал в полное недоумение: знал ли про эти задумки Чорного Долгоруков, а если знал – то зачем так настойчиво вызывал степняков на бой? Наконец, правду ли говорит и сам атаман, или просто хвастается своей мнимой властью над татарами? У Артемонова уже голова начинала кругом идти от всех этих хитросплетений. Одно было ясно: Чорный почему-то откровенничал с Матвеем так, как будто был уверен, что они с ним больше не увидятся. Не бежать ли задумал атаман? Артемонов никак не выдал своих подозрений, подумав, что уход казаков из крепости был бы не худшим исходом, поскольку вреда от низовых в последнее время было больше, чем пользы, а будущее и вовсе грозило прямыми столкновениями между запорожцами и московским войском.