Матвей Артемонов спал довольно долго, пока, наконец, закатный холод и роса не разбудили его. С трудом вспомнив где он, и почему здесь оказался, Матвей увидел сначала розовое огненное закатное небо, затем темные очертания стены, а потом череду фигур, скрывавшихся, одна за другой, в проломе у основания старой башни.

Глава 10

Глава 10

Прошло еще несколько дней, и осень окончательно вступила в свои права. Небо, казалось, навечно приобрело сизый железный цвет, который лишь на рассвете и на закате иногда сменялся тяжелым красным оттенком, как будто железо, из которого было отлито небо, ненадолго плавилось по краям. Равномерно и почти непрерывно дул холодный и злой ветер, который уже не смягчался влагой дождевых туч. Этот спокойный и безжалостный, проникающий повсюду холод остудил и пыл осаждавших, которым в их полевом лагере приходилось не легче, чем защитникам крепости. Противник все меньше обстреливал стены, все меньше гарцевали под ними задиристые гусары, а татары и вовсе прекратили свои ночные вылазки. Русские и казаки иногда, осторожно, и не веря сами себе, заговаривали о том, что степняки, чем черт не шутит, могли и вовсе уйти прочь от города: всем было известно, что татары больше всего на свете не любят крепостных осад.

Однако, осень охладила и отношения Александра Шереметьева и Казимира Ролевского. Молодой князь начал уже считать бывшего коменданта своим хорошим другом. Он знал о русинском происхождении шляхтича, а поскольку тот, к тому же, беспрерывно ругал, на чем свет стоит, все и всяческие порядки и положение дел в Республике, то Александр решил предложить Ролевскому принять подданство царя, уговорить сделать тоже других пленных поляков и литовцев, и возглавить отряд из тех, кто согласится. Казимир сначала посмотрел на князя долгим удивленным взглядом – и этот взгляд потом не один год колол остриями стыда и злобы сердце Александра – а потом сказал:

– Насколько мне известно, Ваше сиятельство, никогда еще сарматы не покорялись скифам.

Самому Ролевскому это казалось лишь шуткой, и притом, говоря без ложной скромности, довольно удачной, однако князя Александра такая острота совсем не развеселила. Молча поклонившись, Шереметьев, покрасневший до кончиков ушей, вышел вон из комнаты шляхтича, и больше там не появлялся.

– Учили же меня не шутить с дикарями, – пробормотал, пожав плечами, Казимир, который и представить не мог себе, как серьезны будут последствия его шутки.

Поведение Александра с этого дня полностью переменилось. Если раньше он без большого рвения занимался управлением войсками, делая исключение только для привычных ему пушкарей, то после размолвки с Ролевским молодой князь закатал рукава. Известное правило, согласно которому хорошего воеводу его подчиненные должны немного побаиваться, он стал применять настолько последовательно, что всем в крепости житья не стало от его приказов и разносов, противоречить которым, видя в действиях сына волю отца, никто не смел. Больше всего, разумеется, доставалось от рассвирепевшего Александра пленным полякам, казакам, а также и любимым до сих пор молодым князем немцам.