– Да, пожалуй, что ты прав, Иван, Бог знает, чего воевода подумает… Может, из своих лучше кого возьму…

Ильяш попрощался и, с обиженным видом, зашагал вниз по улице, а Пуховецкий остался с Матвеем. Он шутил и говорил о каких-то малозначимых вещах, хотя и любопытных для незнакомого с казацкой жизнью Матвея. Чувствовалось, что Иван хочет обсудить что-то более для него серьезное, но, видимо, никак не находит, с чего начать.

– А здорово, все же, Матвей, я тогда ваших провел, ну скажи!? – хлопнув Артемонова по плечу и гордо выпрямившись, воскликнул казак, и начал рассказывать о том, как ухитрился он сбежать по дороге в полк к Ордину, как блуждал потом по смоленским лесам, питался грибами и чуть не был задран кабаном, а потом наткнулся на избушку ведьмы. Хотя Матвей и не знал, верить ли байкам казака, слушать его было любопытно, но по-прежнему чувствовалось, что и не об этих похождениях, в конце концов, хотел поговорить Иван. Артемонов решил помочь ему.

– И правду говорят, что у казаков жизнь сказочная! Да только мне кажется, о чем-то хочешь ты меня спросить, да все не спрашиваешь?

– Твоя правда, капитан, хочу спросить.

Артемонов и представить не мог той борьбы, которая происходила внутри Пуховецкого. Казачий закон строжайше запрещал лыцарям обзаводиться семьей и приводить на Сечь женщин. Как любой закон, он часто нарушался, и у многих казаков, особенно состоятельных и знатных, жили по паланкам жены и подруги, да у многих и не по одной. Также жила в одном небольшом городке и Матрена с сыном, а Иван, время от времени, навещал их. Ему, как царевичу, вроде бы даже полагалось иметь супругу и наследника, и товарищество смотрело на эти встречи снисходительно, а атаман Иван Дмитриевич Чорный твердо пресекал излишние пересуды о семейной жизни Ивана и Матрены. Но последним и совершенно не имеющим оправдания делом считалось на Сечи говорить вслух об этих спутницах жизни, а тем более проявлять излишнюю заботу о них. Семейная жизнь считалась сетью, опутывавшей казака, и превращавшей и самого его из лыцаря в бабу. Поэтому, даже сейчас, говоря с московитом, который не мог подчиняться этому закону, Пуховецкому было тяжело перевести разговор на судьбу Матрены и их сына Петрушки. Иван молчал долго, и потом спросил нарочито грубо:

– Ты ведь не одного меня тогда в полк отправлял. Бабу рыжую, с малышом, помнишь? Что с ними?

Настало время замолчать Матвею, но чтобы казак не подумал, что он готовится соврать, Артемонов принял решение и прервал молчание как можно быстрее.

– Ну тут, Иван Мартынович, не про все и рассказать можно…