Её опасения подобного рода вполне подтвердились в 1952 году, когда она предстала в качестве свидетельницы перед Специальным комитетом Палаты представителей Конгресса США по расследованию Катынского расстрела. Вопреки экстремальному давлению со стороны конгрессменов, требовавших от неё дать признательные показания по предъявленному обвинению в преднамеренном сокрытии факта предумышленного массового убийства Советами польских офицеров, Кэти непоколебимо стояла на своём и показала под присягой, что включила в свой отчёт лишь то, что видела воочию и о чём ей было доподлинно известно в то время. Теперь, признала она, действительно появились новые неопровержимые доказательства учинённых там Советами зверских расправ. После слушаний она никогда более к этой теме не возвращалась{806}. Такая сдержанность вполне согласовывалась с присущей Кэти склонностью раскладывать свою жизнь на безотносительные друг к другу части. Она предпочитала просто смотреть мимо всего не имеющего отношения к её текущей жизненной ситуации, тем более не копаться в былых неприятностях и двигаться дальше. Вот и о своих достижениях при отце Кэти не распространялась, и даже её собственные сыновья знали только, что в годы войны их мать служила в Лондоне и в Москве. Редко-редко, однако, что-то вдруг проблескивало перед их взором из её прошлой жизни, как, например, когда она вдруг желала сыновьям «спокойной ночи» по-русски{807}. До самой её смерти в 2011 году на девяносто четвертом году жизни сын Дэвид даже не подозревал о существовании обнаруженной им затем бесценной связки писем в глубине её одёжного шкафа. Там хранилась вся переписка военных лет между Кэти и её сестрой. Эти письма позволили сыновьям совершенно по-новому взглянуть на свою мать и по достоинству оценить, насколько очаровательной и бесподобной женщиной она была{808}.

Хотя тесной дружбы на всю жизнь у Кэти ни с Анной Рузвельт, ни с Сарой Черчилль не сложилось, между Гарриманами и Черчиллями всё время сохранялся один неизбежный центр взаимного притяжения в лице весьма значимой для обоих семейств фигуры, а именно – Памелы. В 1971 году, через тридцать лет после знакомства, судьба вновь свела Аверелла с Памелой на званом ужине в столице у издателя Washington Post Кэй Грэм. Перед этим они не виделись много лет. Аверелл годом ранее овдовел. Памела же за послевоенные годы успела после развода с Рэндольфом и множества романов выйти замуж за американца – бродвейского продюсера Лиланда Хейворда, – но тот совсем недавно умер. Хотя Памеле теперь был пятьдесят один год, а Авереллу под восемьдесят, им обоим вдруг показалось, будто и дня не прошло с того рокового вечера в Лондоне под падающими бомбами. Роман между ними закрутился с новой силой – и в том же году они поженились.