Через несколько месяцев после войны погружённый в тягостные раздумья Уинстон дал Саре неожиданный мудрый совет: «Из долгого и разнообразного жизненного опыта, – сказал он, – самое ценное, что я вынес и имею тебе передать, – это знание, как приказать мгновению остановиться»{797}. Но ни сам Уинстон Черчилль, при всём его опыте познания мира, ни тем более его чуткая и потому легко ранимая дочь не знали рецепта, как заставить остановившееся мгновение длиться вечно. Как быстро распахнулось окно возможностей военного времени, так же быстро оно теперь и захлопнулось. Мир двинулся дальше, и отцам с дочерьми нужно было поспешать вслед за ним. Однако же, будто связанные совместно пережитым в военные годы, три дочери и их семьи продолжат раз за разом пересекаться по жизни и в послевоенную эпоху. Все трое познают муки боли от незримых старых ран, оставленных войной в их женских душах, и мук этих с лихвой перепадёт и на долю любимых ими людей.

Кэтлин Гарриман по возвращении в Нью-Йорк в 1946 году твёрдо решила, что сыта дипломатией по горло, и после Москвы ни малейшего интереса к продолжению карьеры на этом поприще не выказывала. В письме сестре она отшутилась, что дипломатическая служба не по ней, поскольку «включает чертовски много чаю и печенья поперёк горла»{798}. Вместо дипломатии Кэти вернулась в журналистику и возобновила сотрудничество с Newsweek. Тем временем Аверелл в апреле 1946 года вернулся послом в Лондон на место отозванного Гила Уайнанта. На этот раз Кэти решила компанию отцу не составлять. И правильно сделала, поскольку Аверелл не прослужил в Лондоне и полугода, а уже в октябре получил пост министра торговли в администрации Трумэна.

Во вторую свою лондонскую каденцию Аверелл романа с Памелой Черчилль возобновлять не стал. Чрезвычайные обстоятельства, сведшие эту пару в начале войны, канули в лету, и к тому же Аверелл замирился с женой Мари. По стечению обстоятельств, сама Памела стала теперь проводить много времени в Нью-Йорке, где быстро разыскала свою дражайшую подругу Кэти и поведала той, что оказалась на мели. После оформления развода с Рэндольфом Памела, по её словам, едва сводила концы с концами, будучи вынужденной в одиночку поднимать Уинстона-младшего. Кэти из жалости к подруге и, то ли позабыв о назначенном той Авереллом пожизненном содержании, то ли сочтя его мизерным, предложила Памеле заступить на её место штатного корреспондента Newsweek на твёрдом окладе. Памела с радостью согласилась{799}.

Впрочем, Памела за эту уступку Кэти сполна отплатила, познакомив подругу с её будущим мужем. Однажды, будучи в Нью-Йорке, Памела отправилась на вечернее свидание с Генри Мортимером, внуком основателя Standard Oil of California[90] и прямым потомком одного из отцов-основателей США Джона Джея{800}. Встреча была назначена в отеле St. Regis. Памела пришла туда с Кэти, а Генри со старшим братом Стэнли, который в своё время также эпизодически встречался с Памелой. Стэнли незадолго до этого развелся с Бэйб Кушинг, с которой нажил двух детей – Стэнли III и Аманду{801}. Бэйб от него ушла, получив предложение ещё от одного из поклонников Памелы – шефа CBS Билла Пейли. Большинство мужчин сходу западали на очаровательную Памелу, но Стэнли почему-то положил глаз на стройную американскую брюнетку. Стэнли и Кэти были по нью-йоркским меркам чуть ли не соседями. Он вырос в фешенебельном Таксидо-Парке неподалеку от Арден-Хауса, но там, в живописной долине Гудзона, им почему-то встретиться не довелось. А тут, на Манхэттене, Стэнли влюбился в Кэти с первого взгляда, хотя до рассылки приглашений на свадьбу дело дошло лишь через полтора года. Среди получателей приглашений значились президент Трумэн; экс-президент Герберт Гувер; генералы Эйзенхауэр, Маршалл и Макартур; Верховный суд США (в полном составе); Дж. Эдгар Гувер; Фрэнсис Перкинс; премьер-министр Канады Макензи Кинг; множество министров иностранных дел и послов; ялтинские делегаты, включая адмирала Лехи, Чипа Болена и Джимми Бирнса; туча британских друзей Гарриманов, включая Энтони Идена, Питера Портала, лорда Бивербрука и, конечно же, достопочтенного Уинстона С. Черчилля{802}. Только что Сталина не пригласили.