Поначалу молодая девятнадцатилетняя женщина по имени Лидия Фрейзер из порядочной пуританской семьи в Дедхеме, Массачусетс, приехала к ним пожить и помочь. Но Нед волновался всякий раз, стоило ей прикоснуться к нему, а Уилл обнаружил, что ее близость всколыхнула в нем чувства, которые ему удавалось подавлять бо́льшую часть десятилетия. Она бесхитростно, улыбками и случайным касанием руки давала понять, что испытывает к нему то же самое. Несколько месяцев спустя ему пришлось отослать ее прочь, не в последней степени потому, что уход за Недом приводил в его комнату Фрэнсис. Уилл видел, как много взяла она от отца, особенно теперь, когда плоть его исхудала, скулы заострились, а выражение лица стало невинным и доверчивым. Вот еще одно благословение старости, понял Уилл, она счищает накопившиеся за годы слои страданий и пережитого и открывает в человеке внутреннего ребенка. Иногда у него возникало такое ощущение, будто он смотрит на лицо Фрэнсис. Ему было интересно, что происходит сейчас в голове у Неда. Эта мысль смущала его.

Как-то раз, вскоре после отъезда Лидии, Уилл принес из кухни метлу и, убираясь в комнате Неда, передвинул старый армейский мешок тестя, чтобы вымести скопившуюся за ним пыль. В глаза ему бросилась засунутая внутрь толстая стопа листов: «Некоторые воспоминания о жизни его высочества, покойного лорд-протектора». Он бросил взгляд на Неда. Тот, как обычно, спал. Одолеваемый любопытством, Уилл перенес рукопись в свою комнату и начал читать: «Родился я в лето Господа нашего 1598…»

Он читал, пока не пришло время кормить и обихаживать Неда, а затем, когда стемнело, вернулся к рукописи при свете лампы. Начало было вполне себе приемлемым, даже захватывающим. Оно оживило в нем его собственные воспоминания: ранние годы в качестве пикинера в пехотном полку Прайда, переходы по пятнадцать миль в день с шестьюдесятью фунтами выкладки на спине, сражение при Нейзби, штурм Бристоля, где они первыми взошли на стену, собрания в Сафрон-Уолдене и Патни, где его проповеди и видения снискали ему славу, чистка Парламента, в которой он сыграл активную роль, ухаживание за Фрэнсис после казни короля.

И только когда Нед стал вводить имя Фрэнсис и обращаться напрямую к ней, стиль рукописи изменился, и Уилл начал испытывать смущение. «Ты, может быть, удивишься – многие удивлялись, я в их числе, – как могла армия, воевавшая во имя Парламента, обойтись теперь с ним так грубо, как даже король никогда себе не позволял…» Как это понимать? И эти странные сочувствие и уважение к Карлу Стюарту – возмутительные, прямо сказать. И сомнения насчет суда над королем, а затем самый тревожащий отрывок: «Милая Фрэнсис! Меня смущает один вопрос. Если Бог даровал нам победы с целью доказать, что мы выполняем угодную Ему работу, то как истолковать события, случившиеся позднее? Отвратил ли Он свои милости от нашего дела, или мы все это время заблуждались?» В нарисованном тестем портрете Кромвеля угадывался намек на грехи личных амбиций, гордыни, гнева, двуличия и цинизма – странное получалось избранное Богом орудие. Ближе к концу почерк в рукописи стал неразборчивым, листы пестрели зачеркиваниями, ошибками и повторами. Но последняя страница была достаточно четкой: