Естественно, что в таких условиях в Японии все чаще стали подумывать о выходе из войны – первый мирный зондаж через своего посла в Лондоне виконта Т. Хаяси Токио предпринял уже в июле 1904 г. (были сделаны неофициальные авансы Витте, пребывавшему в Берлине); тогда же руководитель внешнеполитического ведомства Японии Комура направил своему премьер-министру меморандум на этот счет, а в августе 1904 г. возможные условия мира были обсуждены на заседании всего кабинета министров[943]. Суть будущих претензий Японии в российском МИД узнали от руководителя «шанхайской агентуры» в марте 1905 г. «Один из влиятельных чинов японского Министерства иностранных дел, – сообщал Павлов, – в беседе с Б[але] 3 марта [1905 г.] высказал следующее: “Японское правительство крайне изумлено, что Россия еще не просит мира. Но японцы рассчитывают, что давление, которое должно быть оказываемо на Россию французскими и германскими финансистами, вынудит ее заключить [мир] в самом ближайшем будущем”. Относительно предполагаемых условий мира то же лицо высказалось, что среди членов японского правительства существуют два мнения: одни настаивают на необходимости потребовать крупное военное вознаграждение, воздержавшись от территориальных уступок; другие выставляют непременным условием уступку Японии Сахалина, признание за Японией права присоединить весь Ляодунский полуостров и полное очищение Россией остальной Маньчжурии, на контрибуции же считают более благоразумным вовсе не настаивать. На этих условиях они считают возможным и желательным не только мир, но и тесное сближение между Россией и Японией»[944]. Как известно, полгода спустя, на мирных переговорах в американском Портсмуте японская делегация согласилась на второй из описанных Бале вариантов, да и то не в полном объеме. Сбылось и его предсказание относительно последующего русско-японского сближения.

Таким образом, благодаря тайным информаторам и в первую очередь Бале, проблема получения секретных сведений из Японии была решена. За девять с половиной месяцев пребывания там французского журналиста руководитель «шанхайской агентуры» получил от него около 30-ти обширных донесений, которые касались всего спектра военных, военно-политических и финансово-экономических вопросов жизни островной империи. В условиях войны это была поистине бесценная информация.

Постепенно наладилось поступление секретных сведений и из Кореи. Проблемой организации секретной службы во владениях Коджона Павлов озаботился еще в апреле 1904 г., на пути из Порт-Артура к месту своей новой службы – в Шанхай. Его план заключался в том, чтобы направить на полуостров группу корейцев, бывших учеников школы русского языка при российской миссии в Сеуле, которой заведовал отставной артиллерист Н.Н. Бирюков, – к началу войны многие из них находились на русской территории, будучи помещены в различные средние учебные заведения, военные и гражданские[945]. «Бирюкову, – писал Павлов наместнику в середине апреля 1904 г., – я полагал бы полезным специально поручить ведение секретных разведок в Корее при помощи имеющих находиться в его непосредственном распоряжении нескольких упомянутых выше корейских воспитанников с тем, чтобы как г-н Бирюков, так и сказанные корейцы действовали отдельно и независимо от других лиц, занимающихся одинаковою [с ними] работою»[946]. Адмирал Алексеев согласился, но счел более «соответственным направить Б[ирюкова] к одному из отрядов, находящихся в Северной Корее», с тем, чтобы он переправлял свои донесения не только в штаб командующего армией и в «шанхайскую агентуру», как предлагал Павлов, но и в полевой штаб самого наместника[947].