Когда за Стефани закрылась дверь, Евгений спросил:
– Ну что, товарищ полковник, виноват мой сын или по беленькой? Ты уж прости, я мужиком его воспитал, чтобы честь имел. А насиловать военнопленных – это не к нашей фамилии. Пусть даже хорошеньких.
– По законам военного времени Артему положен штрафбат, ты это знаешь, Женя.
– А этому, насильнику?
– Ему – трибунал по‐хорошему. Но опять же по законам военного времени с врагами можно делать все, что угодно. Поэтому лучше бы хода делу не давать.
– Военные‐то его поймут. Те, кто похоронки получил, даже одобрят. А его собственная жена? Мать? Дочь? Может, у него самого спросим?
– Я пойду к себе, Жень, у меня дел полно. – Полковник поднялся и взял фуражку. – Вечером заберу тебя и поедем с беленькой ко мне на дачу, там поговорим.
– Заметано. Жду.
Полковник вышел, а Евгений остался с сыном. Но поговорить им не дали: начальство устроило срочное совещание с усталыми, только что с самолета дальневосточниками и ростовчанами. Первых Жока хорошо знал, со вторыми хотел подружиться: впереди этап трудного восстановления страны, немцы оставили везде мощную агентурную сеть, надо быть настороже. Главный ростовский контрразведчик оказался совсем молодым, болтливым. Пока ждали в приемной, разговорились. Долгие годы в доблестных рядах научили Евгения скрывать, что нутро уже наполовину затоплено ненастьем, что в голове только горячий Темка, ожидающий отца в полутемном коридоре. Он курил с новым приятелем и вспоминал свой памятный визит в Ростов осенью 1918‐го.
– А что, домик купчихи Масалитиной так и стоит? Мне он больше всех понравился. Есть в нем какая‐то восточная изюминка.
– Восточная? – ростовчанин удивлялся. – Хотя я на Востоке толком не был, не знаю, как у вас.
В это время пригласили донскую делегацию, а дальневосточную попросили еще подождать.
– Ну бывай, – ростовчанин сверкнул улыбкой, – приезжай к нам после победы. Буду ждать.
Жока дежурно кивнул, но больше не новому знакомому, а собственным воспоминаниям. Перед глазами вставал последний город, где он видел свою княжну, ту, которой смело говорил про любовь на всю жизнь, вставала набережная и громада вероломного парохода. Он смотрел кино из прошлого. Старые ленты, как обычно, вызывали только теплые чувства.
Тогда Шаховские разместились в номерах чистенькой гостиницы, а его поселили в пристройке для слуг, в маленькой желтой комнате с узенькой койкой и крашеным столом. Он и сейчас мог по памяти нарисовать завитушки на кроватной спинке. На следующий день, как по волшебству, в желтой каморке появился новый дорожный мешок, постепенно заполнявшийся вещами Полины – самым необходимым, что легко утаить от пристального взора