– Я люблю тебя, – не переставая твердил Евгений, – я счастлив, я сделаю все-все-все, чтобы ты тоже стала счастливой.

– Да я и так уже счастливая, только некрасивая. – Она покраснела и спрятала глаза. Из-под шляпки торчали не доросшие до приличной длины прядки светлых волос. Трогательный Гаврош, или последний писк заокеанской моды. На его вкус очень красиво, просто восхитительно.

– Я не могу судить, красивая или нет. – Он бережно взял ее за подбородок и приподнял лицо навстречу своему, жадно облизал хищными светлыми глазами. – Просто для меня ты единственная. Других нет.

Полина не отвела взгляда, наоборот, потянулась в нему телом, даже привстала на цыпочки. Расстояние между приоткрытыми губами становилось все меньше. На глупую картинку – обросшего азиата и барышню в криво сидящей шляпке на остриженной голове – снисходительно смотрел праздничный тортик городской думы, подбадривая немигающими окнами. Губы опасно сблизились, расстояние уже не могло бороться с магнетическим притяжением. И наконец случился электрический разряд. Всего на миг. Полина вздрогнула, ток пробежал вдоль позвоночника. Евгений застыл, а потом потянулся снова, на этот раз требовательно, прилип к испуганному рту, попробовал дотронуться языком, потом еще раз, смелее, и, уже понимая, что придется побороть нешуточное возбуждение, почувствовал слабое движение ответного поцелуя.

– Единственная, – выдохнул он вслух.

– Что с тобой, Смирнов? Говорю же, до нас сегодня очередь не дойдет. – Дальневосточник протягивал руку, прощаясь. – Пойдем по домам. Завтра наговоримся, а то ты седня какой‐то не такой.

– Пока, Валера. Спасибо тебе. До завтра. – Он пошел к себе, перенастраивая внутреннее зрение с прекрасного, волшебного, самого-самого важного в своей жизни поцелуя на грязное обвинение против сына и то омерзительное, из‐за чего это обвинение состоялось.

– Ну и натворил ты делов. – Евгений смотрел на Артема и хмуро качал головой.

– На меня нашло что‐то. Вижу: под ним лежит Эдит. Вот как есть говорю. Эдит перед глазами видел. Ну и не выдержал.

– Два ранения, контузия… Не удивляюсь, сынок. – Отец тяжело вздохнул. – Давай узнаем, кто такая эта Стефани и почему она говорит по‐русски, пороемся в документах. Может, это нам как‐то поможет со Шпицыным.

Он позвонил дежурному и попросил дело и личные вещи военнопленной Бьянконе, долго уговаривал, ссылался на полковника. Через час коробка оказалась у него на столе, подвинув только что заваренный в баночке чай. Паспорт, военная книжка, часы, мягкий, совсем не военный ремень, цепочка со старинными мужскими часами, штихельная резьба… Евгений взял вещицу в руки, охнул и присел на стул. Щелкнул крышкой…