Важным караваном шествовали годы. Кубышка, надежно упрятанная в подполе, наполнялась заветными рубликами, на печи теснились караваи, расстегаи и куличи, а по натертым половицам так и не затопали маленькие ножки.

– Сима, доча, – уговаривала свекровь, – сходи в монастырь, помолися. Боженька добрый, даст Ванечке дитятю.

И Серафима шла не один раз, босиком, стояла на коленях по полдня, не разгибая спины. Жила месяцами с монахинями на пустом хлебе и воде. Не помогло. В селе начали на нее жалостливо коситься, а вдовая Марфа ни с того ни с сего зачастила в кузню, каждый раз наряжаясь не по‐рядовому.

Когда до рокового, последнего отчаяния оставалось совсем чуть‐чуть, по лесам пошли слухи, что в глуши появилась новая поселянка: то ли травница, то ли Баба-яга. Никто точно не знал, откуда она прибыла в их края. Хромой юродивый окрестил ее половецкой шаманкой, а набожная свекровка называла не иначе как полесской ведьмой. Серафима не очень полагалась на ведовство, но отчего бы не попробовать?

Она решила не советоваться с Иваном. Зачем бередить ссадину? Вдруг из затеи ничего путного не выйдет? Пригожим летним утром деревенские бабы отправились в лес по грибы, и Серафима увязалась с ними. Но заглядывать под кусты и лазить по оврагам не стала: взяла свой узелок, махнула подружкам, чтобы не искали, и потопала по тропинке в самую чащу, куда забредали только кикиморы, и те нечасто. В узелке кроме пирогов, вяленой рыбки и крынки со сметаной лежало самое дорогое – матушкино колечко. И деньги, само собой.

Дорога оказалась недлинной и нестрашной, ни волков не встретила, ни трясин. Через час с лишним увидела обыкновенную покосившуюся избушку, обмазанную глиной, из стен торчали сучья и трава – видать, наспех чинили. На зов вышла крепкая старуха в обвязанном крест-накрест шерстяном платке. Один глаз у нее уродился синим, а второй – коричневым в крапинку. Это не сразу замечалось, просто как будто что‐то потустороннее в лице, взгляд нечеловечий. Огромные красные руки не знали покоя: пока Сима делилась бедой, та что‐то терла, мешала, заворачивала – в общем, ни минуты не теряла. Увидев, что гостья от ее рук глаз не отводит, пояснила:

– Ты, касатушка, прости уж: сейчас лето, ежели не наберу потребного, то зимой куковать придется. У меня ни минутки для безделья нет.

– Да, да, – закивала посетительница, – а мне‐то помочь сумеете?

Хозяйка прищурила коричневый глаз:

– Ты неверно спросила. Помочь не смогу, а показать дорожку сумею.

– Ну? – Сердце взволнованно застучало. – Бабушка, я вам гостинцев принесла и плату, какую назовете…