«Да, – рассуждал он сам с собою, расхаживая взад и вперед по комнате, – да, закон, отдавший в мои руки питомицу, отдал мне также и невесту. Далеко, за широкие моря отправимся мы вместе искать новое счастье, новые неизведанные наслаждения. Руководимые звездами, подкрепляемые предчувствиями души моей, мы проникнем в те обширные славные страны, которые, как говорит мне наука, лежат еще неисследованные за пределами морей. Там, быть может, это сердце, пока поглощенное одной любовью, снова проснется для честолюбия – там, среди народов, еще не попавших под римское иго и чье ухо еще не слыхало имени „Рим“, я могу основать новое царство и пересадить туда веру моих предков. Я могу оживить там пепел мертвого фивского владычества, продолжить династию моих венценосных праотцов и пробудить в благородном сердце Ионы радостное сознание, что она разделяет судьбу человека, который вдали от обветшалой, гнилой цивилизации, восстановил первобытное величие и соединил в своей могучей душе атрибуты пророка и царя».

После этого восторженного монолога Арбак собрался идти в суд, присутствовать на процессе афинянина.

Изможденное, бледное лицо его жертвы тронуло его менее, чем крепость его нервов и бесстрашие его души. Арбак принадлежал к числу тех, кто питает мало сострадания к несчастным, зато живое сочувствие ко всему смелому и сильному. Нас всегда привлекают в других черты, имеющие нечто общее с нашей собственной натурой. Герой менее сочувствует несчастью своего врага, нежели мужеству, с каким он переносит беду. Все мы люди, и Арбак, как бы он ни был преступен, также разделял наши общие чувства и слабости. Если б только он добился от Главка письменного сознания в его преступлении, что, конечно, вернее, чем всякий суд погубило бы его в глазах Ионы и избавило бы Арбака от опасности быть открытым впоследствии, – то египтянин употребил бы все свои старания, чтобы спасти своего соперника. Даже и теперь ненависть его прошла. Жажда мщения ослабела: он топтал свою жертву не из вражды, а как препятствие, встретившееся ему на дороге. Тем не менее он твердо, настойчиво держался намеченного им пути, чтобы погубить человека, гибель которого была необходима ему для достижения его целей, и в то время, как он с притворной неохотой и состраданием давал против Главка показание, обвинявшее его, он втайне, через посредство жрецов, подзадоривал народное негодование, которое именно и препятствовало снисхождению сената. Он посетил Юлию, рассказал ей в подробностях про исповедь Нидии и таким образом легко усыпил угрызения совести, которые могли бы заставить Юлию умалить вину Главка, если б она призналась, что сама виновна в его безумии: тем легче это удалось ему, что ее тщеславное сердце любило блеск и счастье Главка, а не самого Главка. Она не чувствовала никакой привязанности к человеку опозоренному. Мало того, она почти радовалась несчастью, унижавшему ненавистную Иону. Если Главк не хотел быть ее рабом, не должен он также быть обожателем ее соперницы. Вот достаточное утешение в том сожалении, какое могла возбудить в ней его судьба. Легкомысленная и непостоянная, она уже начала интересоваться внезапным, усердным ухаживанием Клавдия и не желала подвергать риску свой союз с этим низким, но знатным патрицием, выставив перед публикой свои прошлые слабости, нескромную любовь к другому.