– Ах! – воскликнула Нидия, прижав руки ко лбу. – Кое-что я, правда, слыхала об этом, да не поняла. Кто же посмел тронуть хоть единый волос на его голове?

– Боюсь, что лев не поцеремонится!..

– Боги милостивые! Какие ужасы ты рассказываешь!

– Просто-напросто, если его найдут виновным, то палачом его будет лев, а то, может быть, и тигр…

Нидия вскочила, как ужаленная, она дико взвизгнула и, падая на колени перед рабом, закричала таким голосом, что даже его грубое сердце смягчилось.

– Ах, скажи мне, что ты пошутил, – не может быть, чтобы это была правда, – говори же, говори!

– Честное слово, девочка, я ничего не смыслю в законах. Может быть, они и не так строги, как я говорю. Но Арбак обвиняет афинянина, а народ требует жертвы для арены. Приободрись! Ну что может быть общего между судьбой афинянина и тобой?

– Все равно, все равно, он был добр ко мне! Итак, ты не знаешь, что с ним сделают? Арбак его обвинитель! О рок! Народ, народ! Все увидят лицо его, – кто же в силах быть жестоким к афинянину. Однако разве сама любовь не была жестока к нему!

При этих словах голова ее опустилась на грудь, она замолкла, горячие слезы потекли по ее щекам и ласковым стараниям раба не удалось утешить ее или отвлечь от горьких дум.

Когда домашние обязанности заставили слугу уйти из комнаты, Нидия стала понемногу собираться с мыслями. Арбак – обвинитель Главка. Арбак же задержал ее здесь. Не есть ли это доказательство, что ее свобода может быть полезна Главку? Да, очевидно, она попалась в какую-то ловушку, она способствует гибели своего кумира. О, как она жаждала освобождения! К счастью, все ее горе было поглощено желанием бежать, и по мере того, как она начала обдумывать возможность освобождения, она становилась все спокойнее и рассудительнее. В ней было много лукавства, свойственного ее полу, и оно еще развилось в ее душе вследствие рабства с ранних лет. Всякому рабу присуща хитрость. Она решила провести своего сторожа и, вспомнив вдруг о его суеверном вопросе относительно вессалийского колдовства, она надеялась с помощью этого измыслить какой-нибудь способ освобождения. Эти сомнения заняли ум ее весь остаток дня и долгие часы ночи, и когда Созий пришел к ней на другое утро, она поспешила направить его болтовню на ту тему, которой он раньше, видимо, интересовался.

Она сознавала, однако, что единственная возможность бежать может представиться ей ночью. И с глубоким огорчением, вызванным этой отсрочкой, принуждена была отложить свою попытку до вечера.

– Ночь, – сказала она рабу, – единственная пора, когда мы можем разбирать тайные начертания судьбы, тогда-то ты и должен прийти ко мне. Но что именно хочешь ты узнать?