IV. Снова амфитеатр

IV. Снова амфитеатр

Главк с Олинтием помещались вместе в тесной, мрачной келье, где обыкновенно преступные жертвы арены ожидали своей предсмертной, ужасной борьбы. Глаза их, уже привыкшие к потемкам, могли различать лица друг друга в этот страшный час, и при слабом свете их бледность приняла еще более землистый, мертвенный оттенок. Однако выражение их лиц было бесстрашно, тело не трепетало, уста были сомкнуты и тверды. Религия одного, гордость другого, сознание невиновности у обоих, а быть может, и утешение от общности их судеб возвышали их и превращали из жертв в героев.

– Слышишь? Слышишь, как кричат? Их возбуждает вид человеческой крови! – сказал Олинтий.

– Слышу. У меня упало сердце, да поддержат меня боги!

– Боги! О легкомысленный юноша! Хоть в этот страшный час признай Единого Истинного Бога. Разве я не учил тебя в темнице, не плакал над тобой, не молился за тебя? В моем усердии разве я не заботился о твоем спасении, как и о своем собственном?

– Добрый друг! – отвечал Главк торжественно. – Я слушал тебя с благоговением, с уважением, с тайным сочувствием к твоим убеждениям. Если б жизни наши были пощажены, я постепенно отрекся бы от догматов своей веры и примкнул бы к твоей. Но в этот предсмертный час было бы безумием и подлостью с моей стороны поспешно поддаться страху и сделать то, что должно быть результатом долгих размышлений. Если бы я принял твою веру и отверг богов моих предков, разве это не значило бы, что я подкуплен обещаниями небесного блаженства или запуган угрозой ада! Нет, Олинтий! Будем думать друг о друге с одинаковым милосердием, я – почитая твою искренность, а ты – сожалея о моей слепоте или о моем упорстве. Каковы были мои деяния, такова и будет моя награда. Верховная власть из властей, там, на небесах, не захочет строго судить человеческие заблуждения, если они связаны с чистосердечием и искренностью намерений. Не станем больше говорить об этом. Тсс!.. Слышишь, тащат какое-то грузное тело по коридору! Вот так скоро и наши тела обратятся в трупы!

– О небо! О Христос! Я уже узрел тебя! – воскликнул Олинтий, восторженно воздевая руки. – Я не трепещу, я радуюсь, что скоро откроются двери моей темницы!

Главк молча потупил голову. Он почувствовал, какая разница между его мужеством и стойкостью товарища по несчастью: язычник только не трепетал, а христианин – ликовал.

Дверь со скрипом распахнулась, вдоль стен засверкали копья.

– Главк, афинянин, настал твой черед, – проговорил громкий, звонкий голос. – Лев ожидает тебя.

– Я готов, – отвечал афинянин – Брат мой и товарищ – еще один последний поцелуй! Благослови меня и прощай!