Как будто сговорившись, и эдитор и народ подали сигнал пощады. Приблизились служители при арене, сняли шлем с побежденного. Он еще дышал и свирепо поводил глазами на врага. Жестокость, усвоенная им в его ремесле, светилась в его взоре, выражалась на его челе, уже покрытом тенью смерти. Вдруг он вздрогнул, приподнялся и с глухим стоном устремил глаза кверху. Они остановились не на эдиторе, не на смягченных жалостью лицах его судей: он не видел их. Ему казалось, что перед ним необъятное, как бы пустое пространство, и в нем он узнавал только одно бледное, полное мук лицо. Крик разбитого сердца – вот все, что поразило его ухо среди рокота и криков черни. Всякая жестокость исчезла с лица гладиатора, кроткое, нежное выражение сыновней любви мелькнуло на его чертах. Мелькнуло и померкло! Лицо Лидона стало вдруг замкнутым и жестким, приняв прежнее свирепое выражение. Он упал на землю…

– Позаботьтесь о нем, – распорядился эдил. – Он исполнил свой долг.

Служители потащили труп в сполиариум.

– Вот истинная картина славы и ее суетности! – пробормотал про себя Арбак, и взор его, окинувший амфитеатр, был так полон гнева и презрения, что все встретившие его вдруг почувствовали, как дыхание спирается у них в груди и кровь стынет от ужаса.

Снова окропили амфитеатр дорогими благовониями, служители посыпали арену свежим песком.

– Ввести льва и Главка-афинянина, – приказал эдил.

Глубокое безмолвие, преисполненное мучительного интереса и вместе с тем ужаса (странно сказать, ужаса, не лишенного некоторой прелести), сковало собрание как могучий, страшный сон.

III. Саллюстий и письмо Нидии

III. Саллюстий и письмо Нидии

Три раза просыпался Саллюстий от утреннего сна и три раза, вспомнив, что сегодня друг его должен умереть, повертывался на другой бок с глубоким вздохом, чтобы снова впасть в забытье. Единственной целью его жизни было избегнуть горя, а если уж не было возможности избегнуть, то, по крайней мере, позабыть его.

Наконец, не будучи более в состоянии усыплять свое горе, он приподнялся и увидал своего любимого отпущенника, сидевшего, по обыкновению, возле его изголовья, ибо Саллюстий, как я уже говорил, был любитель изящной литературы и привык, чтобы ему читали что-нибудь по утрам, перед вставанием.

– Не надо чтения сегодня! Ни Тибулла, ни Пиндара! Пиндар! Увы, одно это имя напоминает мне те дикие игры, которые продолжаются и на нашей арене. Открыт амфитеатр? Начались игрища?

– Давным-давно, о Саллюстий! Разве ты не слыхал музыки и топота толпы?

– Как же, как же! Но благодарение богам, я дремал. Мне стоило только повернуться на другой бок, чтобы опять заснуть.