Тело тотчас же потащили с арены в дверь смерти и бросили в мрачную берлогу, которая на техническом языке называлась сполиариумом. Но прежде чем оно успело достигнуть этого назначения, решилось также и состязание между остальными бойцами. Меч Эвмолпия нанес смертельную рану менее опытному противнику. К числу жертв побоища прибавилась новая. Все громадное собрание всколыхнулось. Народ вздохнул с облегчением, и каждый расположился поудобнее на своем месте. Из скрытых труб опрыскал публику благоухающий дождь. Освеженные и успокоенные, они толковали о только что виденном кровавом зрелище. Эвмолпий снял шлем и вытер лоб. Его кудрявые волосы, короткая борода, благородные римские черты и блестящие, темные глаза возбудили всеобщее восхищение. Он был свеж, невредим и даже не утомлен.

Эдил Панса громко провозгласил, что так как рана Нигера делала его неспособным вернуться на арену, то Лидон должен был заменить только что убитого Непимия и в свою очередь явиться противником Эвмолпия.

– Однако, Лидон, – прибавил Панса, – если бы ты пожелал отклониться от боя против гладиатора, столь храброго и опытного, ты имеешь на это полное право. Эвмолпий не есть противник, предназначенный тебе заранее. Ты сам лучше знаешь, в состоянии ли ты помериться с ним. Если ты потерпишь поражение, то участью твоей будет почетная смерть. Если же победишь, то я из собственного кошелька удвою назначенную награду.

Народ разразился громкими криками одобрения. Лидон, стоявший на арене, обвел взором ряды и где-то высоко увидал бледное лицо, страдальчески напряженные глаза своего отца. В нерешимости он отвернулся на мгновение. Нет! Боя цестом было недостаточно, он еще не выиграл желанной суммы, отцу его пока еще суждено оставаться в рабстве.

– Благородный эдил! – заявил он твердым, прочувствованным тоном. – Я не отступлю перед этим состязанием. Ради чести Помпеи я требую в качестве питомца ее искони знаменитой ланисты, чтобы мне позволили вступить в бой с этим римлянином.

Народ зашумел еще пуще прежнего.

– Четыре против одного за его противника! – сказал Клавдий Лепиду.

– Я не возьму и двадцати против одного. Еще бы, Евмолпий настоящий Ахиллес, а этот бедный малый – просто жалок!

Эвмолпий пристально взглянул в лицо Лидону и улыбнулся, но эта улыбка сопровождалась легким, едва слышным вздохом – невольное движение сострадания, подавленное привычкой почти в тот же момент, как оно проявилось.

И вот оба, одетые в броню, с обнаженными мечами, с опущенными забралами – последние бойцы арены (до боя людей с дикими зверями) вышли друг против друга.