Это было методически ценное предложение, поскольку оно позволило задавать личные вопросы о восприятии и поведении исторических акторов документам, которые ранее под таким углом зрения почти не рассматривались: актам административного производства, следственным документам, материалам судебных процессов. Тем самым более доступным для изучения становился мир «нормальных», или «маленьких», людей, не оставивших, как правило, личных письменных свидетельств собственного изготовления.

Современное, широкое понимание эго-документов, созвучное предложениям Якоба Прессера 1950–1960-х годов, распространилось лишь в 1980–1990-х годах. Неожиданные исторические перемены планетарного масштаба актуализировали в гуманитарных и социальных науках вопрос о взаимодействии личности и общества, индивида и структуры. В историографию стали возвращаться человек и микроструктуры повседневности, восприятия и опыта. В качестве альтернативы классической социальной истории стали пробивать себе дорогу новые историографические направления и подходы – история повседневности, опыта и гендера, микроистория, новая персональная, интеллектуальная, культурная история, в центре внимания которых оказались восприятие и поведение исторических акторов, в том числе ранее безымянных и бессловесных. Одной из важнейших задач все эти направления выдвинули расширение источниковой базы, прежнее состояние которой грозило сохранить право на историю за сильными мира сего. Это создало благоприятную конъюнктуру для усиления интереса историков к личным свидетельствам.

* * *

Смена настроений среди историков по поводу потенциала личных свидетельств как исторического источника наиболее наглядно проявилась в отношении к биографии. Усиление интереса к ней в историческом цехе в последние десятилетия сопровождается переосмыслением ее возможностей и отказом от ряда клише классической исторической биографии XIX века, в первую очередь от представления об объективности, якобы естественной хронологической последовательности, единстве и целостности человеческой жизни, рассказываемой для поучения современников и потомков. Современные исследователи исходят из тезиса, что правдивость (авто)биографии иллюзорна, поскольку биографический и автобиографический тексты неизбежно основаны на отборе, искажениях, манипуляциях и умолчаниях. Убеждение в том, что биографическое описание отмечено печатью непосредственности и «подлинности», оценивается ныне как «биографическая иллюзия»[382].

Понимание субъективности и конструктивистского характера биографии и автобиографии сопровождалось растущим осознанием историчности и относительной молодости этих феноменов. Потребность рассказывать о жизненном пути светского человека возникла в период между поздним Средневековьем и концом XVIII века в связи с процессами дифференциации и индивидуализации европейских обществ, с ростом социальной мобильности населения и обострением конфессиональных конфликтов, с усилением административных аппаратов и их нарастающим стремлением поставить общество под свой контроль.