Наконец, именно потому, что старые вещи были созданы не нами и не для нас, они могут приоткрывать нам неожиданные истории, заложенные в них создателями и пользователями. В этом смысле они могут рассказать нам больше, чем мы ожидаем, они могут оказаться непокорными нашей воле, своенравными рассказчиками, они могут ввергнуть нас в изумление кукловода по поводу неожиданных возможностей управляемых им марионеток:
В беседе с кукловодом выяснится, что марионетки не перестают его удивлять. Он заставляет марионетку делать вещи, которые невозможно свести к его собственным действиям и которые сам он делать не умеет – даже потенциально[380].
В беседе с кукловодом выяснится, что марионетки не перестают его удивлять. Он заставляет марионетку делать вещи, которые невозможно свести к его собственным действиям и которые сам он делать не умеет – даже потенциально[380].
В свете сказанного разделение третьей и четвертой частей этой книги является условным. Люди, рассказывающие о вещах, и вещи, рассказывающие о людях, ведут бесконечный пинг-понг с непредсказуемыми результатом и последствиями. В четвертой главе лишь несколько меняется ракурс рассмотрения проблемы работы человека над прошлым через взаимодействие с предметами. Здесь смещается акцент с рассказа о вещи как аргумента в защиту того или иного прошлого и настоящего к вещи как самостоятельному, красноречивому рассказчику о своих заказчиках, создателях и владельцах.
* * *
Самое время обратиться к вопросу об отношении историков к личным свидетельствам, или эго-документам. В научный обиход континентальной Западной Европы термин «эго-документы» и связанные с ним методические размышления вошли относительно поздно. Хотя важные, но почти не замеченные современниками предложения по использованию эго-документов (и сам термин) родились в Европе более полувека назад[381]. В 1958 году голландский историк Якоб Прессер ввел в научный оборот понятие