Стармех вернулся. Я собрал свои мысли и сфокусировал их на нем. Сеточка морщин на его лице разветвилась еще больше. В его угольно-черных зрачках сверкали бриллиантами искорки, а его рот был мрачной впадиной. В этом тусклом свете казалось, что его черты были вывернуты наизнанку, как у резиновой маски. Барельефы — как там они классифицируются? Камея: выпуклая. Инталия: углубленное изображение. Так что лицо Стармеха напоминало инталию. Морщины на его лбу быстро двигались, как заслонки проблескового маяка: открыть, закрыть, открыть, закрыть.

В левом кармане брюк я ощущал свой талисман, овальный кусок отполированного кварца. Я раскрыл ладонь и погладил камень. Он превратился в человеческую плоть, теплую и слегка округлую. Животик Симоны. И сразу же я услышал ее сладкое щебетание: «Ca c'est mon petit nombril — как вы его называете? Кнопка в животике? Кнопка животика![51] Забавное словечко. Pour moi c'est ma boite à ordures — regarde, regarde!»

Она выудила пальцами какой-то пушок из изящного маленького углубления и держала его перед моим носом, хихикая.

Если бы только Симона могла видеть меня сейчас, на глубине в двести восемьдесят метров. Не просто где-то в Атлантике. У меня теперь постоянная прописка: пролив Гибралтар, возле Марокко. Здесь лежит наша сигарообразная труба с пятьюдесятью телами: плоть, кости, кровь, костный мозг, качающие воздух легкие, бьющийся пульс, стучащие сердца — пятьдесят мозгов, и каждый с целым миром воспоминаний.

Я попытался представить меняющиеся прически Симоны. Какая была самая последняя? Как я ни старался, но так и не вспомнил. Неважно, вспомню позже. Лучше не пытаться так усердно. Воспоминания возвращались сами по себе.

Я отчетливо помнил ее лиловый джемпер. Желтый шарф тоже, и блузку цвета мальвы с замысловатым узором, который при тщательном рассмотрении оказался тысячекратно повторенным лозунгом Vive la France.[52] Золотисто-оранжевый цвет ее кожи… Да, вот теперь я вспомнил ее волосы. Пряди на ее лбу — вот что восхищало меня. Они были обычно растрепаны, но гладкие как шелк. Ее волосы сзади вились — иногда они даже напоминали локоны в стиле Бидермайера. Симоне нравилось выглядеть артистично небрежной.

Это было нечестно с ее стороны — похитить мой служебный бинокль для своего папочки. Нет сомнения, что он просто хотел убедиться — действительно ли современные бинокли настолько превосходят старые. Должно быть, его заинтриговала новая просветленная оптика, которая давала такое четкое изображение в темное время суток. А Симона? Всего лишь еще одна ее игра? Монике прислали игрушечный гробик. Женевьеве и Жермен тоже, но Симоне — нет.