Это выглядело так, будто Стармех знал теперь способ — как избавиться от избыточной воды. Я задумался — а как же он планирует справиться с наружным давлением?

Я мельком увидел наполовину съеденный кусок хлеба на столе кают-компании главных старшин — свежий белый хлеб с «Везера», обильно намазанный маслом. Толстый ломоть колбасы был водружен сверху. Мои глаза были прикованы и не могли оторваться от куска хлеба с полукруглым надкусом. Отвратительно! Кто-то ел, когда взорвалась бомба. Странно, что тарелка не соскользнула со стола, когда мы стремительно погружались носом вниз.

Дышать становилось все более и более трудно. Почему Стармех не увеличит подачу кислорода? Просто отвратительно — так зависеть от воздуха. Лишь только я задерживал дыхание на короткое время, как тут же в ушах начинался отсчет секунд. Затем меня просто тянуло на рвоту. Хороши свежий хлеб и подлодка, полная провизии, но в чем мы действительно нуждались — это воздух. Наша неспособность жить без него с лихвой была доказана нам. Сколь часто в нормальных условиях я вспоминал, что не могу существовать без кислорода, что влажные легочные доли бесконечно надувались и опадали за моими ребрами? Легкие… Я никогда не видел их за пределами прозекторской, кроме как в виде приготовленной еды. Тушеные легкие — любимая пища собак. Легкие и клецки, еда за шестьдесят пфеннигов на главном вокзале, где суп с клецками и кислой капустой был всегда горячим и с примесью опилок с пола, пока санитарный инспектор не закрывал их лавочку.

«Жидкий воздух», название лекции в школе. Это звучало как название номера в кабаре. Приезжий лектор вынимал сосиску из сосуда и разбивал ее вдребезги молотком, погружал в него розу и в пыль растирал лепестки между пальцев.

Две сотни и восемьдесят метров. Каков вес столба воды, который давит на наш корпус? Я должен быть способен вычислить его. Я знал цифры — я запомнил их, но мой мозг работал вполсилы. Давление внутри моего черепа делало мышление невозможным.

Я чувствовал себя так, будто серое вещество в мозгу было бродящей кашей, из которой вяло поднимались и лопались пузыри. Я тосковал по своим пропавшим часам. Мое чувство времени было нарушено — я не мог определить длительность нашего пребывания на морском дне. Способность ориентироваться тоже пропала. Казалось, что от объектов восприятия меня отделяют существенные расстояния. Мое зрение не работало как следует — предметы казались находящимися дальше, чем они были на самом деле. Я не мог коснуться лица второго помощника, хотя логика подсказывала мне, что он заведомо в пределах досягаемости.