Это уж чересчур! Я мигнул, чтобы избавиться от вагинального парада.

Ко мне на помощь пришло слово Глюкштадт[63]. Тотчас же во мне поднялось желчное чувство. Эти бесчисленные унижения! Глюкштадт — Город Удачи, Город счастья — само это название было насмешкой. Одна и та же нескончаемая череда: общая спальня, общая палатка, комната в бараке. Школа-интернат, Трудовой Фронт, Военно-Морской флот. Глюкштадт был самыми худшими жерновами изо всех. Nomen est omen…[64] Может быть и так, но только не в этом случае. Фрагментарные картины крутились и сталкивались в потоках и противопотоках воспоминаний.

Я вспомнил женатых рекрутов в нашей комнате в бараке, наполовину оцепенелых от боли разлуки, бездельников-молокососов, которые жаждали офицерского чина любой ценой, отвратительного типа, который вывихнул свое плечо, но все-таки показывался на занятиях по физической подготовке. Я мог видеть его столь же живо, как если бы это было вчера, хватающегося за канат одной рукой, чтобы продемонстрировать свою энергичность.

Затем вспомнилось кафе «Засаленная ложка», как раз в центре города — это не было его настоящим названием, разумеется — где мы, бывало, с жадностью лопали картошку целыми блюдами, потому что ужины в лагере оставляли нас голодными. Трое из нас попали в приказ командующего, потому что владелец услышал, как мы обозвали его кафе — кошмар для санитарного инспектора! Домашний арест в бараках на неделю плюс наряд на хозяйственные работы. Главным делом в Глюкштадте было культивирование оглушительного командного голоса. Мой собственный звездный час: привести подразделение в мертвую зону, невидимую никому, и разрешить им играть в карты. А сам в это время стоял в дозоре на гребне склона, выкрикивая команды, как маньяк. Это делало счастливыми всех.

Я вспомнил себя в шлюпке, почти падающего с банки[65] от усталости, когда я вкладывал свои последние силы в весло. Я вспомнил красное лицо старшины-инструктора, чье хобби было запугивать и мучить нетренированных кадетов. Я вызвал в памяти травлю Флемминга — нервного, астенического маленького Флемминга, который был настолько безнадежно во власти любого садиста в униформе старшины. Одеться, раздеться! Одеть комбинезон, снять комбинезон! Одеть форму раз, снять форму раз! Одеть спортивную форму, снять спортивную форму! «Двигайся, ты, маленькое дерьмо!»

Через пять минут — проверка обмундирования.

У Флемминга никогда не было надежды. У него появился безумный взгляд загнанной в угол крысы. И именно тогда подонки действительно начали его обрабатывать — когда они чуяли то, что кто-то ломается. Три раза вокруг барачной площади, с двойной выкладкой. Один раз вокруг барачной площади — ползком. Пропрыгать сто метров в полной маршевой выкладке. Двадцать отжиманий, и еще столько же. Три раза вокруг штурмового полигона.