На приём особенного гостя позвал сразу староста соседей, устроил охоту и бывшего пленника принял с искренним гостеприимством.

Дворянин ему также теперь гораздо больше понравился, потому что при дворе отёрся и набрался смелости и хорошего настроения. Старый Мшщуй также против него ничего не имел, кроме того, что он был-таки немцем, хоть герб носил тот же самый, что и Брохоцкий, о котором и легенду привёз с Рейна, что давным-давно были две семьи, вошедшие в соглашение друг с другом.

Мшщуй не очень этому хотел верить; в его убеждении, между двумя племенами никаких союзов быть не могло, так как были созданы, чтобы взаимно грызлись и поедали друг друга.

– Этого первородного греха, – шептал старик из-под усов, – никакое крещение не смоет. Что неплохой из него немчик, это правда, но что же, если немец?

Пребывание как-то растянулось надолго, потому что время было самых охот, а зверя множество.

Шли недели за неделями, о выезде не было речи. Куно будто бы начинал собираться к возвращению, Брохоцкий задерживал, ехали в пущи и сидели у камина, рассказывали друг другу рыцарские истории, к которым и женщины с радостью прислушивались. Пока Старостина однажды не пришла к мужу опечаленная, шепча ему на ухо, что Офка на графа, а он на неё слишком часто смотрели, и что по углам шептались друг с другом.

Староста пожал плечами, отрицая, что что-то подобное могло прийти на ум девушке и гостю.

Так тянулось снова, только староста усердней наблюдал за ребёнком и хмурился, заметив, что было в действительности. Не сказал ничего, но подумал, что когда Куно захочет ехать, задерживать его не будет.

Наполовину шуткой, наполовину правдой начался у камина разговор о различных браках. Стояла Офка за стульчиком матери и слушала.

Староста громко и чётко произнёс, что дочери бы чужаку не отдал, хотя бы был королевичем, только собственному земляку; чужаку ни за что.

Не заметили, как девушка и граф украдкой посмотрели друг на друга и разговор остался прерванным.

Нахмурился Куно, на ужине был молчаливый, что-то говорил об отъезде, не просили его уже остаться – и это что-то значило. Таким образом, на следующий день начали собираться в дорогу.

Назавтра Старостина заметила на глазах дочки следы слёз, смытых холодной водой; девушка объясняла, что из камина дымило и дым в красивые глазки въелся.

Третьего дна на рассвете, когда ещё староста спал, прибежали его разбудить со страшной новостью, что граф исчез, а с ним и дочка сбежала.

Отправили погоню. Мать в слезах ломала на пороге руки. Мшщуй, ударяя по полу палкой, проклинал немца, Брохоцкий кричал, что змею отогрел на груди.