– И я думаю не иначе, – говорил староста, – но так как это всегда наш гербовный и христианский человек, нужно ему дать откормиться, выспаться и немного беды забыть. Об экспедиции и отправлении подумаем.

На следующий день Куно не показывался, пока его не пригласили к столу, сел он в конце, хотя, как графа, его хотели посадить выше. Он не говорил ничего и ел немного. Его мрачная физиономия, понурый взгляд, видимые страдания пробуждали сострадание. Парень был притом очень красивый и что-то благородное имел в себе. Несмотря на принудительную покорность на нём было видно рыцарское достоинство.

Вплоть до Нового года держал его так Брохоцкий в неопределённости, ничего не говоря, он тоже о своей судьбе спрашивать не смел, а плохое ему не делали. Даже, как то свойственно молодым, скоро на лицо поправляться начал.

С утра, под самый Новый год, он велел отнести в комнату, в которой стоял Куно, сам идя перед слугой, красивейшие доспехи, которые получил от Дингейма, щит и целое снаряжение из-под Грюнвальда, к этому добавив, что отсутствовало для похода.

Он застал своего пленника сидящим перед камином на пеньке, локти на коленях, голова в ладонях… На нём был только лосиный кафтан, прошитый, старый, почерневший от доспехов и потёртый, который ему служил одеждой, также какие-то кожаные чехчери, а на ногах порванные ботинки.

Несмотря на эту бедность, фигуру имел солдатскую, а пышные волосы, разбросанные по плечам, делали его красивым.

Когда за паном Брохоцким начали вносить это снаряжение, изумился и вскочил со своего сидения Куно, пожирая глазами старую памятную потерянную собственность. Слуга, сложив всё это, вышел.

– Есть у нас обычай, – сказал Брохоцкий, – что люди на Новый год дарят друг другу кто что может. Я тоже во имя Христа, день которого мы сегодня празднуем, приношу тебе сперва свободу, а потом, на что меня хватило и что тебе милым быть может. Одного только от вас требую: чтобы вы камнем не швыряли в тех, что с радостью хлебом бросают, и чтобы против нас не поднимали возвращённого оружия.

Сначала Куно не очень хорошо это понял, потом зарумянился от радости и пошёл, не стыдясь, обнимать колени пана старосты, как отца. Немного в его глазах прояснилось.

– Не могу сказать иначе, вы по-отечески поступили со мной, – отозвался он, расчувствовавшись, – посоветуйте мне теперь, куда мне идти и что с собой предпринять? На Рейн к Дингейму незачем, к крестоносцам мне нельзя: где же службы искать?

– Пока король Сигизунд не воюет с нами, у него вам лучше всего найти службу, – сказал пан Анджей. – Вы имели бы её и у нас, но мы не сегодня-завтра против этих негодяев крестоносцев должны будем пойти снова, а это вам не пристало, так же как биться с нами. Первая вещь – отдохните у меня теперь как гость, если пленником быть перестали. Ваша милость являетесь моим гербовным, поэтому в доме как у родственника отдыхайте свободно. Из похода, слава Богу, вернулись не с пустыми руками: есть, что дать тебе на дорогу; дальше уже сами справляйтесь, потому что самый лучший друг человека – это он сам.