Положил староста болынок мешок на стол вдобавок к снаряжению и, не желая слушать благодарность, вышел.

Куно показался к обеду как бы другим человеком, так как его лицо просветлело и дух в него вступила надежда.

Из пленника он стал свободным, равным другим, и мог теперь смело смотреть в глаза каждому Было в те времена позором бегство с поля битвы, как во все времена, но неволя чести не отбирала. Она и самого храброго могла встретить при неравной силе. Восстанавливая свободу, рыцарь возвращал свой пояс и честь.

Обхождение пана Анджея с ним пробудило в Дингейме такое уважение и любовь к нему, что в этот день он громко поклялся, что готов встать на защиту его жизни. С этого дня граф Куно, лучше принятый всеми, сердцем пристал к семье. Не очень ему также хотелось уезжать отсюда, потому что его уже, как молодого, глаза красивых девушек манили. Хотя доступ был труден, разговор нелёгким, но взгляд имеет свою речь и далеко достигает.

Со дня на день откладывая отъезд, когда Брохоцкий так же больше задерживал, чем уговаривал к зимнему путешествию, особенно, что в этом году была суровая зима, хотя поздняя, остался так Куно вплоть до Пасхи.

Он стал почти домашним, потому что постоянно вместе ездили на охоту и пан Анджей его как друга принимал, а Дингейм имел время немного подучиться языку.

Перед Пасхой всё-таки охватила его тоска по поездке и, попрощавшись с Брохоцкими, как с отцом и матерью, в апрельское воскресенье он отправился, не рассказывая, как и куда. Все о нём в доме жалели, поскольку был он уже как свой, и весёлый, и услужливый, и как-то к нему привыкли, хотя графом Немцем его звали. Даже старый Мшщуй, который был непростым, и этого немца чаще других использовал, помирился с ним в конце концов, а когда тот отъезжал, благословил его на дорогу.

Обе девушки долго смотрели за ним из окна. После отъезда в доме сделалось как-то пусто. И Брохоцкому словно чего-то не хватало, но, дав однажды свободу, остановить его не мог.

Два года потом ни слуху ни духу о нём не было. Староста между тем воевал и хозяйничал, девушки росли, ребята уже были при хоругвях.

Старшую дочку выдали замуж и, обеспеченная приданым, пошла в достойный дом, с родительского благословения. Офка осталась при матери и не рады были последнюю пташку удалить из клетки, потому что та стала бы грустной пустошью.

Поздней осенью этого года, когда снова староста возвратился домой и как раз выбирался на охоту, потому что ему о медведе-вредителе дали знать, на дамбе против усадьбы люди заметили кавалькаду, состоящую из около двадцати всадников, которая направлялась непосредственно к Брохоцкому.