– Вот разговор о волке, а волк из-за забора! – воскликнул, смеясь, увидев его, староста, и протянул ему руку.

– Ну, вы, ваша милость, это прекрасно, могу я вас поздравить??

Не понял Куно, хотя догадался, что его об успехе сватовства спрашивали.

– Что же сталось с вашей девкой? – добавил Брохоцкий, смотря ему в глаза.

Парень опустил голову, вздохнул и ничего не ответил. Более было не о чем спрашивать.

– Благодари Господа Бога! – сказал Брохоцкий. – Тем временем, прежде чем что-нибудь будет, комнату тебе прикажу тёплую дать, отдохни себе, позже поговорим, что предпримем дальше.

Неожиданный этот гость, прибывший в самый канун Божьего Рождества, во всех пробудил великий интерес, начиная с челяди даже до хозяйки и дочек. Когда потом появился он вечером достаточно бедно одетый в комнате, в которой уже все собрались, нарядившись, как пристало в праздник, пробудил почти сострадание даже у тех, у которых каждый немец вызывал отвращение. Он выглядел бедно и покорно.

Он сверх всяких слов показался всем грустным, а, как пленник, держался всегда с краю и, с языком будучи также мало освоенным, больше глазами, чем устами мог разговаривать. Развлекал его только один староста, который столько же знал по-немецки, что тот по-польски; но с языком обходились по-солдатски, не делая чрезмерного старания. Говорил как умел, плохо, но смело.

Видно, в немецком обычае этот день праздновали иначе, потому что пленник и к сену на столе, и к снопу в углу, и к особенным блюдам этого дня пристально присматривался, а деревенские вечерние забавы, это сопровождающие, колядки, песни, люди, переодетые в животных, обсыпание зерном, звезда, с которой ксендз с органистом пришли – всё это приводило его в великое изумление. Когда поздно ещё сидели, забавляясь кружками, у пустого, засыпанного сеном стола, Дингейм, которому было это чуждо и неприятно, исчез, поднявшись в свою комнату.

Начали, таким образом, разговор о нём и о его судьбе. Староста знал только о том, что девушку он не получил, ибо была она уже крестоносной монашкой.

– То и лучше, – сказал Мшщуй, – ей это как раз подобает, больше, чем женой быть и у кудели сидеть.

– А с пленником, – прибавил Брохоцкий, – не вижу иного совета, только откормить его, чтобы где по дороге не сдох, и в свет его отпустить, пусть себе счастья ищет. Город придёт выкуп за него уплатить, но сделаю это от сердца, потому что жаль мне сироту, хоть немчика.

Мшщуй подтвердил.

– Так следует взять с него только слово, что против нас биться не будет, несколько грошей дать и пусть себе идёт.