Старый судья ядовито усмехнулся:

— Сеньору нечего бояться нашего суда. Сеньор будет передан своим соотечественникам. Без сомнения, у них он найдет справедливость. — Он жестом отпустил лугареньо и встал, собирая свои бумаги. С глубоким поклоном он сказал О’Брайену: — Оставляю преступника в распоряжении вашей милости, — и вышел вместе с писцом.

О’Брайен выслал обоих солдат, и мы остались с глазу на глаз. Никогда еще он не был так близок к смерти. Если бы не мое острое желание услышать, что он мне скажет, я б размозжил ему голову стулом. Я даже протянул руку к стулу, но вдруг увидел, что он плачет.

— Проклятие… вечное проклятие вам! — услышал я сквозь рыдания. — Из-за вас я снова как в аду. Что же это такое, о боже! — Человек может переносить смерть другого, — продолжал он, слегка успокоившись, — но это… не знать, жива ли она, спрятана ли — может, она умерла… — И вдруг твердым голосом он крикнул: — Расскажите немедленно, как вы скрылись.

Я понемногу стал уяснять себе положение дел.

— Вы недостойны того, чтобы порядочный человек с вами разговаривал, — произнес я.

— Вы ее утопили?

Я понял окончательно, насколько велика его неосведомленность. Он ничего, ровно ничего не знал. Неизвестность была для него адом.

— Где она? — спросил он. — Где же она?

— Там, где ей нечего бояться вас, — ответил я.

Он сделал конвульсивный жест, как будто хватаясь за оружие.

— Если вы мне скажете, что она жива… — начал он.

— О, ведь я-то не умер, — ответил я дерзко.

— Вы более мертвы, чем дохлый щенок, — крикнул он. — Вас повесят здесь за убийство или в Англии — за пиратские разбои.

— Значит мне нечего бояться за свою жизнь, — расхохотался я.

— Вы дали ей утонуть, — продолжал он… — Вы увезли ее из дому на утлой лодчонке, молоденькую девушку, почти ребенка; и вы еще можете смотреть людям в глаза!

— Я старался ее спасти от вас, — ответил я.

— О, эти англичане… Я видел, как они убивали детей на руках у матерей, я видел, как они жгли вдов и сирот… Но это, это… Слушайте, Кемп, я могу вас спасти!

— Ничто худшее, чем то, что я вынес, мне не грозит, — ответил я.

Я чувствовал, что моя жизнь была дорога ему, пока я не расскажу ему все. А я решил ничего не рассказывать.