Тогда, постояв и еще послушав немного, он облегченно вздыхал: «Лег-co! Там никого нет. Пошли!»

Там — это на овринге. Значит, навстречу никто по оврингу не идет. Путь свободен. Но прежде чем ступить на карниз, Бадма издавал предостерегающий возглас, первобытный, дикий, пронзительный, ни на что не похожий, отдававшийся многократным эхом в скрытых шевелящейся пегой пеленой далеких ущельях и долинах. И если кто хотел там впереди уже вступить на овринг, он сразу отдергивал ногу и, остановив вьючную свою скотину, обязательно издавал ответный крик, означавший: «Стою! Жду!» И он ждал со своими яками или ослами, пока Бадма со спутниками не проходили узкого, опасного участка овринга, где невозможно было разойтись.

Вообще на своем пути они встретили всего лишь небольшой вьючный караван, да еще каких-то двух подозрительных, которые, пробормотав: «Не уставать вам!», поспешно ринулись с обрыва по чуть заметной тропке.

Но они не беспокоили Бадму. Даже если бы они и вздумали донести, ничто уже не помешало бы нашим путникам перейти границу. В те времена в долинах и селениях Вахана ни телефона, ни радио не знали.

Буран был и врагом и союзником. Врагом потому, что он делал дорогу невыносимой. Союзником потому, что никакой стражник не отважился бы пуститься за ними в погоню.

Ко всем трудностям и бедам, обрушившимся на них, надвигалась еще одна — цепенящая усталость. Требовался отдых. Они изнемогали. Отупение овладевало ими.

— Хорошо бы, уважаемый Сахиб Джелял, ваш дядя вышел бы на дорогу и пригласил: «Пожалуйте к нам на огонек!» — вдруг с досадой воскликнул Молиар.

— Дядя? Какой дядя? — переспросил хрипло Сахиб Джелял. Он стряхнул целый сугроб снега с бороды и усов и добавил: — Все шутите! О каком дяде речь?

— О каком? Коленок у него нет. Пальцы назад. Пятки впереди. Глаза — плошки. Из носа дым.

Сахиб Джелял даже остановился передохнуть. Он рассердился.

— Шутки в таком месте. Горе тому, кто не верит. Пошел я однажды на кииков. Стрелял.

— И мимо?

— То-то, что и нет. Ранил одного козла. Не нашел. Иду по дороге через долину. Навстречу хромает человек и вдруг ко мне: «Зачем стрелял? Киик-то я… Ногу ты мне прострелил!»

— И что же?

— Задымился, вспыхнул и…

— Обратился в шашлык?

— Хорошо, что вы способны шутить, — заметил доктор Бадма. — Но помолчите, и послушаем.

— Там кто-то идет, — прошептала Моника. Ее голосок чуть слышно прозвучал из шали, забитой снегом.

Изумительный слух! Только через четверть часа все услышали шум шагов.

Послышался треск сучьев, шуршание осыпающейся гальки, и на карнизе возник человек. Он осторожно, внимательно пробирался по оврингу, состоявшему из подобия шатких лестниц, чудом висящих над обрывом. Совсем удивительным казалось то, что по этому нелепому сооружению за человеком плелись два тяжело груженных ослика. С поразительной ловкостью они ставили свои копытца на жердочки и равнодушно помахивали ушами, сбивая с них снежинки.