Сиплым лаем Кривой, видимо, хотел показать, что слова Пир Карам-шаха очень развеселили.

— Что вам пользы от мертвой царевны?! — выпалил он.

— Не смей! — вскрикнул Молиар. Он заслонил собой Монику и смешно растопырил пальцы над костром. Пир Карам-шах даже не удостоил Молиара взглядом и, напряженно посмотрев на доктора Бадму, протянул:

— Что ж, давно мне следовало понять, что и вы, и этот Джелял, и даже он, — взгляд его, полный презрения, остановился на красном, потном лице Молиара, — что вы все не те, за кого себя выдаете. Но принцессу-большевичку вижу впервые.

Он даже попытался изобразить на лице нечто вроде улыбки, но получилась только болезненная гримаса. С унылым любопытством он смотрел на разгоревшееся алым румянцем личико куклы, высовывавшееся из кудлатой шкуры яка, и бормотал:

— Какой просчет! Сами на свою голову выпестовали змею, Белую Змею. И она нас же укусила!

В голосе его можно было уловить иронические нотки, а в руке, лежавшей на коленях, поблескивала вороненым огоньком сталь оружия, и белесые глаза смотрели жестоко, беспощадно. И Молиар истерически закричал:

— Покончить с ними! Они подлецы, убийцы!

— Да, — тихо проговорил Сахиб Джелял, — степь и горы устали носить на себе таких, которые убивают женщин.

— Берегитесь! — вырвалось из горла Пир Карам-шаха. Кривой курбаши рванулся было, но страшно закашлялся, весь сотрясаясь, отхаркиваясь, отплевываясь, и плевки его громко зашипели в раскаленных углях.

Как ни странно, эти звуки сразу же утихомирили всех. Первым заговорил, вернее, засипел Кривой курбаши.

— Худжаин, — обратился он к доктору Бадме, — прикажите этому барабану перестать греметь. На базаре в наши ферганские дни такие шли по медному грошу пучок.

— А, ты сам болтун и трус! Тебе только с женщинами и детьми расправляться, мерзавец!

— У вас нет выбора, — в изнеможении простонал Пир Карам-шах, не сводя угрожающих глаз с Моники. — Что ж поделать, она, принцесса, — выкуп за меня. Отбросим громкие слова.

И Монике показалось, что тень смерти легла на ее лицо.

— Или вы откроете нам дорогу, или…

Напряжение достигло предела. И вдруг заговорила Моника, тихо, но решительно:

— Стреляйте… в него… Я не боюсь… — Потемневшие глаза ее блестели на бледном, как мел, лице, губы крепко, до крови, прикушены.

— Убрать руки! Не стрелять! — Голос Бадмы прозвучал так властно, что все повиновались, даже Пир Карам-шах.

— Не знаю, как голова твоя, Курширмат, уцелела от клинков моих белуджей, — с ненавистью проговорил Сахиб Джелял. — Видно, дрогнула в темноте рука Малик Мамата.