Крейзе, еще барахтаясь на полу, сказал:

— Или вы пойдете спокойно с нами, или…

— Вам не поздоровится, господа фрицы! Это разбой!

Разговаривать бесполезно, но надо было протянуть время. Где хозяин дома? Где слуги, наконец?

— Предлагаю сдаться, — взвизгнул амуроликий капитан.

— Пристрелить без разговоров!

— Тихо, без шума! — сказал поднявшийся наконец на ноги Крейзе. — А вам, господин комиссар, советую не сопротивляться. Не подумайте, что меня мучают мстительные чувства, хотя кулак у вас железный. Ох, в моем возрасте получить… Советую… Вам ничто больше не поможет. Не причиняйте себе излишних хлопот.

— Стреляйте, стреляйте! — воскликнул капитан.

Мансуров кинулся на фашистов, избрав первой мишенью нежное личико амура, и ударил со всего размаху, вжавши голову в плечи, ожидая сам бешеных ударов…

— О, здесь дерутся мужчины, — прозвучал женский голосок. — Шестеро на одного. Разве это благородно? И все тут господа офицеры.

Фашисты сразу же расступились, руки с пистолетами повисли. Алексей Иванович вынул носовой платок и обернул неторопливо руку — кожу на пальцах саднило.

— Что же происходит? — пропела леди Гвендолен. Она обводила холодными, без искры интереса глазами лица фашистов.

— Извините, мадам, вам придется уйти, — сказал Крейзе.

— Вот как?

— Вы уйдете? Иначе вас уведут.

— Зачем?

— Вам будет неприятно увидеть кровь.

— Какую кровь?! — и легкую розовость щек Гвендолен сменила матовая бледность. — И вы смеете? Здесь?! Не смейте! Мистер Алекс друг моего супруга.

— Он комиссар, большевик. Приговор вынесен.

«Так, и приговор уже вынесен, наивный ты человек! Шевельнешься, и в тебя всадят полдюжины пуль». Мансуров обвел взглядом дорожки. Вдалеке у беседки стояли оберштандартенфюрер и… Хамбер. Лица их были повернуты к террасе. Но ни генерал, ни консул и не думали приблизиться.