Мансуров был, если не считать шофера Алиева, здесь один. Нельзя же рассчитывать на доброжелателя Сахиба Джеляла. Он восточный мудрец, прекрасно относящийся, как выяснилось, к Советской власти и лично к Мансурову. И все же он — миллионер, богач, коммерсант, а ко всем капиталистам, восточным ли, западным ли, Алексей Иванович питал врожденное недоверие. Да и с какой стати Сахиб Джелял пойдет на открытое столкновение с хорасанскими помещиками и феодалами? Спасибо, огромное спасибо ему и его леди, что они действительно помогали ему, советскому работнику, в Баге Багу. Иное дело, что белуджи претили ему, советскому человеку, своими дикарскими поступками.

— Вы и взаправду поедете с Али Алескером? — тихо спросила Гвендолен…

— Моя обязанность — ехать, и немедленно.

— Сахиб говорит, что вы так и сделаете. Он предлагает нашего Мехси Катрана с его парнями.

— Нет. Я благодарю.

— Но они бесстрашные, верные, преданные.

— Я бесконечно благодарен им. Они мне спасли, возможно, жизнь, но… но их я взять не могу. Как вам объяснить? Они отличные слуги ваши и Сахиба Джеляла, охранники, стражи… Ну, а мне нужны в моем деле солдаты…

— Дело ваше. — Гвендолен пожала плечиком. Она решительно отказывалась понимать этих русских. — И вы поедете один?

Повернув голову, Мансуров показал глазами на вошедшего только что шофера Алиева с автоматом.

При всей своей озабоченности делами, весьма тревожными и неприятными, Али Алескер как хозяин достиг высот гостеприимства поистине недостижимых. И главное — завтрак подбором кушаний ничего общего не имел с обычными завтраками. Все поданное и подаваемое на стол было из «репертуара» иранской национальной кухни.

— Народные персидские блюда, народная кухня, пища персидского крестьянина! Сытно, добротно! Прошу, дорогие гости! Простая здоровая пища!

Простая, но сверхызысканная. Аш — похлебка из ободранной пшеницы с добавкой чечевицы и свеклы, которую надо было есть большими деревянными ложками, оказалась «шедевральной», по выражению молоденькой девушки, Бензиновой американки, — так ее именовал теперь Али Алескер. Он уже совсем оправился и откровенно любовался выставленными на всеобщее обозрение прелестями сотрудницы «Англо-Першен и К°». Жадный на женщин, Али Алескер просто накинулся на девушку и непрерывно вскакивал со своего места: подать прибор, подлить в бокал шербету, предложить кусочек бали нон — лаваш с пикантным сыром. Американка заливисто смеялась. Ей нравилось.

Все проголодались и ели с удовольствием. Подавали на стол только персидские блюда: гевдже — нечто вроде пудинга с сушеными фруктами, яхни — сочное, начиненное специями рагу из барашка, которое посыпают горной зеленью и поливают острейшим соусом с миндалем, помидорами и еще чем-то, мазандеранский плов — с окрашенным кориандром в оранжевый цвет рисом и содержащий, помимо фазаньего мяса, изюм и фисташки, и многие другие кушания, названия которых трудно запоминались, но по вкусу своему были непревзойденными. Спиртного почти никто не пил, если не считать Али Алескера, наливавшего и себе и американке чуть не изо всех многочисленных бутылок, стоящих на столе. Он нашел в вине забвение от тревог и забот и чуть громче, чем подобает, восхищался: «Вы стройная куколка. Лицо ваше лучезарнее солнца сияет над станом-пальмой. Брови ваши — тугой лук, а взгляд — стрелы… ресницы — кинжалы». Американка выбегала из-за стола, чтобы сфотографировать «особенный момент». Он семенил рядом и шлепал губами: «Сгораю в пламени… Восхищен. Все пожитки своей души бросаю в пожар безумия».