Это живо напоминает и высказывания тоже чрезвычайно далёкого от нас А. Олеария, который совсем уж в трудноразличимом XVII веке весьма прочувствованно и уважительно говорил: «Русские, в особенности из простонародья, в рабстве своём и под тяжёлым ярмом из любви к властителю своему могут многое перенести и перестрадать…» Могли ли такие полудетские народные чувства сохраняться и в век Александра III? Полагаем, что могли… Ведь, например, мои собственные крестьянские предки из дальних мышкинских деревень, оставив все неотложные деревенские дела, пешком пошли в Углич, чтобы «хоть одним глазком поглядеть» на приезд людей «царской фамилии». В простом народе ещё живы были и великое трудовое терпение, и вера в верховную справедливость Божию, и светлые надежды на доброту земной верховной власти. И российская интеллигенция ещё не успела эти чувствования ослабить и подорвать призывами к «метле» (Герцен) и «к топору» (Чернышевский) и не успела «пересластить» рассуждениями о «богоносности» нашего народа. И душа народа ещё оставалась много проще, отзывчивей и святей.

Кажется, лучше многих других её понимал писатель Глеб Успенский, разглядевший в крестьянах-героях своих произведений (а особенно в Иване Ермиловиче) подлинно художественное восприятие жизни и своеобразную поэзию крестьянского труда и всего уклада земного бытия. Правда, многим тогдашним современникам стоило бы внимательней прочитать известную работу Г. Успенского «Крестьянский труд и крестьянский вопрос».

И разве только к этому следовало бы отнестись внимательно? Ведь Левин в «Анне Карениной» приходил именно к таковым же осознаниям о внутреннем мире крестьянской (а не чиновной) интеллигенции. Современный нам автор Ксения Касьянова в своей статье о русском национальном характере приходит к выводу, что крестьянин «левинского» времени как бы ещё чувствовал, что неумеренные «новины» могут разрушить всю вековечную систему его образа жизни. Ту систему, «которая всегда гарантирует ему результат, может быть, и не такой высокий, какой бы дали нововведения, зато надёжный и – что немаловажно – нравственно безупречными способами».

Лев Николаевич Толстой при этом очень тонко подмечает крестьянское внутреннее понимание того, что «нельзя ради временной пользы, причём, пользы в одной сфере, даже и достаточно важной для осуществления, разрушить систему, обеспечивающую постоянный результат во многих связанных друг с другом областях жизни».

…Могучий русский писатель истинно велик в этом своём глубочайшем проникновении в трудную этику русского крестьянина. (Могли ли хоть на самую малость проникать в неё народники и большевики?! Не могли, даже и на самую кроху не могли, они лезли в этот хрупкий и незащищённый мир, словно слон в посудную лавку. И что после их вторжений осталось? А – ничего… Опустелые бескрайние пространства и обессословленное стадо «советских», а сейчас «российских» людей.)