Не обойтись без этого, ведь самое первое (и зачастую совершенно справедливое) мнение о человеке рождается уже из того, как он выглядит, как подаёт себя обществу. Размышляя об этом, мы хотели бы увидеть начала «русскости» Александра III ещё в его самые юные и даже детские годы. Но здесь нас, наверное, ожидала бы неудача, ведь царских детей всегда начинали учить и воспитывать совершенно по-европейски, а отнюдь не по-русски.

Наша современница Елена Зименко в своей «александровской» статье «Тяжёлое бремя царской власти» с улыбкой отмечает такую невозможность, говоря, что действительно кому-то следовало бы быть провидцем, чтобы предположить, что царский младенец потом войдёт в историю под именем Миротворца, и что годы его правления ознаменуются обращением к русскому стилю жизни («именно русскому в большом и малом»).

С такой же доброжелательной иронией к этому не раз подходил С. Ю. Витте, с некоторым удивлением отмечая у Александра III некую, прямо-таки врождённую русскую внешность: «по наружности он походил на большого русского мужика из центральных губерний, к нему больше всего подошёл бы костюм: полушубок, поддёвка и лапти…»

Видный дипломат А. П. Извольский воспринимал Александра Александровича уже гораздо полней и внимательней. Его характеристика внешности царя отличалась ёмкой силой и наблюдательной точностью: «Император Александр III, хотя и не был красив, но был человеком геркулесовского сложения и величественной внешности».

Воспоминаний про царский облик сохранилось весьма много, и все они не слишком разнятся, но особенно объединяет эти отзывы понимание глубокой ответственности царской подачи себя обществу. Его современники всегда отмечали, что Царю-Славянофилу было свойственно «ничего не изображать из себя и не напускать на себя никаких чужих манер».

Все художники, портретировавшие этого Государя, весьма старались передать эти качества, при этом не утратив присущей Царю-Хозяину мощной внутренней силы личности. Так, Крамской писал его портрет почти целый год, закончив работу в августе 1875 года. Люди, хорошо знавшие Александра Александровича, замечали, что в наследнике престола к этому времени появились властность и сила. «Но главное – обозначилась некоторая величественность, которую впоследствии будут отмечать многие современники».

Не следует думать, что имеется в виду сила физическая, которой царь обладал в огромной мере (мог сгибать серебряные рубли, рвать колоды карт, завязывать в узел железную кочергу). Нет, люди имели в виду силу духа, силу душевного мира будущего императора. Вот её и старались уловить и запечатлеть и лучшие художники, и лучшие фотографы. Но нам кажется, что удача сопутствовала совсем немногим. Обычно называют удачность литографии К. И. Шульца, сделанной с фотографии, исполненной К. И. Бергамаско. Писали, что «литографу особенно удалось выражение светлых, но тёплых глаз наследника, так резко отличавшихся по выразительности от холодных глаз его деда и невыразительных водянистых чуть навыкате глаз отца».