Гонка давалась нам обоим с большим трудом, но я вовсе не жалел, что Советский Союз практически одарил всех этих великолепных автогонщиков такими прекрасными машинами. Вот только пощады от них ждать не приходилось и спуску они нам не давали. Чуть замешкался и всё, тебя уже обогнал противник и ты откатился назад. Поэтому нам обоим приходилось прикладывать колоссальные усилия, чтобы находиться в головной части пелетона, а он в этот день не разрывался на отдельные группы и в нём постоянно происходили перестроения. Подшучивая друг над другом, пилоты при малейшей возможности бросались в атаку и поскольку машины обладали огромной приёмистостью, то выходя из каждого поворота, они стремились в первую очередь выстрелить и обойти соперника. Да, и при входе в поворот скорость снижалась буквально за два десятка метров от него. Самых выгодных траекторий искать не приходилось, болиды очень часто ехали в два, а то и в три ряда, что придавало гонке совершенно особый привкус остроты. Да, эта гонка была очень острым блюдом, но я думаю, что всё же зрителям больше всего должны были понравиться наши комментарии к ней, беззлобные, но часто очень остроумные и с перчиком. Солёных шуточек тоже хватало.

Даже швед Ронни Петерсон, которому вроде бы от рождения полагалось быть невозмутимым, иной раз откалывал при обгоне такие шуточки по-английски, что вся англоговорящая публика должна была покатываться со смеху. Мы с Анри тоже не отставали и если он в запале часто кричал: – «Вив ля Франс», чтобы лишний раз поддержать свою легенду, то я, атакуя соперника, не стеснялся громко воскликнуть: – «За Родину, за Сталина!» Ну, побейте меня, если сможете, только с этими словами мой дед в сорок втором, под Сталинградом, поднимал свою роту в атаку и замёрзшие, часто голодные бойцы вставали под пулями во весь рост и, повторяя его призыв, бежали в штыковую атаку. Разумеется, сблизившись с немцами и орудуя то штыком, то прикладом, они кричали уже совсем другое, но всё же в этом призыве было что-то величественное, чего в две тысячи пятнадцатом году уже не стало. Правда, и тогда в русском человеке осталось очень многое от характера дедов и прадедов, выигравших великую войну. Потому и я, чтобы не допустить поражения, на этом автодроме сражался, как на войне, хотя моим врагом были не соперники по гонкам, а километры, минуты и секунды. Прямо в ходе этой гонки гонщики дали мне прозвище Рашен Солджер.

Над всем автодромом витал карамельный запах, приводивший зрителей в неистовство. Девяносто шесть кругов, триста двадцать один километр сто двадцать метров. Солидная дистанция и на ней каждый из пилотов выкладывался полностью. Неудачников в этой гонке не было, как и не было в ней везунчиков, которые смогли подняться на подиум только потому, что у кого-то случился прокол или сгорел двигатель. Метеоровские двигатели сухого скольжения не боялись никаких перегрузок и ни один из них за всё время не вошел в желтую зону, все работали в зелёной. Резина превращала в пыль асфальт, но не истиралась, не пузырилась и не лопалась сама, а управляемые компьютерными консолями антикрылья плотно прижимали все четыре колеса к дорожному полотну. Было несколько вылетов, но пилоты мгновенно брали машины под контроль и снова выезжали на трассу. Дважды слетел с трассы и я сам. Один раз я даже оказался в самом хвосте и потом целых три круга пробивался вперёд и всё это время ехал на внутреннем ускорении, показывая свои самые быстрые круги, один из которых, пятьдесят шесть и три десятые секунды, в итоге и оказался самым быстрым в этой гонке.