Девятое и десятое марта были еще ничего. Потом началось сумасшествие, называемое «болезнью неба». В день делали по два три вылета, если позволяла погода. Из кабины вываливался мокрый как мышь, поддерживаемый очередным восторженным, но дуболомным курсантом. Тонкой моторики новым пилотам явно недоставало. Ввел обязательные упражнения, с вращением предметов между пальцами, жонглированием тремя кубиками и плетением канатов. Канаты пользовались особым спросом, так что большинство пилотов проводили в пеньковом цеху основную часть времени, скручивая карболки, сплетая канаты и осваивая сплесни, вместе с остальной боцманской наукой.

Единственный, кому удавалось избегать «дополнительных упражнений» — был царевич, быстро освоивший науку «меня ждут государственные дела». Впрочем, моторика у него была удовлетворительной, и летал он уверенно… По-прямой, в отсутствии турбулентностей. Доверить самостоятельную посадку пока не мог никому.

Зато к нам начали напрашиваться в пассажиры колонисты, которые понаглее, и без царя под крышей. Так как таких в авангарде колонии было большинство — пришлось устанавливать очередность и катать по одному человеку. Мастера даже прорезали два окошечка в грузовом отсеке. И после нескольких пробных полетов — разместили у переборки «ведро для впечатлительных».

К двадцать шестому марта полетная лихорадка слегка спала. Пилотов осталось только девять, вместе с царевичем — остальных отчислил в наземные команды. Появились четверо новых, перспективных курсантов, но они предпочитали заниматься делами земными, ковыряясь над своими проектами в цехах. Основную часть пассажиров мы прокатили минимум по одному разу. Остальным пришлось отказывать, экономя ресурс двигателей.

С последним стало хуже всего. Рубеж в сто часов работы двигателей мы пересекли двадцать пятого, и моторы встали на капиталку. Вместо них поставили два новых, и больше резервов цеха не имели. Алексей бредил перелетом Алексия-Аляска, вслед за регатой, дабы встречать корабли в каждом порту.

Навскидку, это четыре тысячи километров перелета. Тридцать часов. Пусть будет пятьдесят, со всяческими отклонениями. Какова вероятность отказа прототипа? Царевич считал ее близкой к нулевой, опираясь на наши тренировочные подлеты. Мой здравый смысл, даже под тяжелой рукой авантюризма, говорил о пятидесяти процентах. Мастера гарантий вообще не давали, ссылаясь на «все в руках Господа».

Подмастерье, создающий двухколесный велосипед, сломал ногу. Отметили очередную свадьбу, уронив одну мачту антенны. Мастер электронщик на полигоне прострелил себе ногу, благо пуля прошла по касательной. Зато его осенила очередная идея.