Коваль ездил туда жить и охотиться со мной и без меня совершенно в разные сезоны. К этому времени я могу отнести важный момент влияния Коваля на меня, вспомнить, чему он меня научил. Он мне сказал то, чего я раньше нигде не читал и ни от кого не слышал: рубишь дерево — скажи: «Прости, дерево». Он говорил: «Вить, вот мы убили зайца, а вот у нас рябчики лежат подстреленные, нельзя их просто так сожрать. Нарисуй их, и я буду рисовать». И он, действительно, рисовал все: кисти рябины висят, бутылочка стоит с рябиновкой и рябчики лежат, или там тетерев, или даже рыбы, хотя они холоднокровные, и к ним другое отношение. «Нарисуй как художник, потому что искусство вечно и они, погубленные, попадают в вечность».

Этот ковалиный совет меня поразил, и я это соблюдал обязательно всю последующую жизнь. Примерно в 75-м году я убил последнего зайца, нарисовал его и после этого перестал охотиться, только рыбачил. Юра не переставал охотиться, потому что это была его страсть… А вообще-то мы охотились больше от голода. Это сейчас магазины набиты, да и то в Москве, а тогда ничего не было — сам себя корми или привози с собой. Гигантские рюкзаки с консервами мы с собой таскали на Гору, а там в магазинах ерунда одна была — рожки какие-нибудь. Даже рыбачили в конце октября, когда никто не клюет, потому что есть нечего было. По очереди мы ходили в лес. Одно ружье на двоих, и один другого ждет дома. В его песне это написано: «На окошко лампу яркую поставлю». Печка натоплена, что-то сварено, лампа горит на окне, потому что короткие дни и легче идти на свет теплого окна.

Оденьево нас окончательно сблизило. Я в детстве все летние каникулы провел в деревне Родионовке, на родине мамы. Когда Коваль писал свою деревенскую прозу, он использовал и мой деревенский опыт и довольно много брал из моих устных рассказов. Но это все неважно, дело в невероятном внимании Коваля к слушателю. На манжетах он не писал, у него была какая-то особая память со своим отбором. Он был очень общительный, умел разговорить любого человека, при этом по делу и красиво. А потом он очень любил свои рассказы, скажем, из «Чистого Дора», читать мне и нашим друзьям. Потому что у нас ухо обнаженное: «Юра, вставь вот это, или вот это поменяй». И в прозе его я замечаю, где его личный опыт, а где мои микроподсказки. Я сейчас на себя не беру лишнего, я говорю о его внимании к слову — умении слушать.

У Коваля была потрясающая художественная и человеческая память, и он очень уважал всех своих героев. А что меня удивило в творчестве Коваля — так это «Суер-Выер».