В «Самой легкой лодке в мире» довольно буквально описаны Москва, Серебрянический переулок, 70-е годы. И совершенно для меня неожиданная концовка. С одной стороны — любовь к друзьям, и такое душевное одиночество одновременно. Но оказалось, что этим его плавание еще не окончилось. Коваль перешел на свой последний корабль, фрегат «Лавр Георгиевич».

А началось все тоже на Абельмановке. Сидели трое — Коваль, Мезинов и Мазнин — и при мне пытались продолжить первые строчки: «Темный крепдешин ночи окутал жидкое тело океана»… Через много лет был день рождения у Мезинова Лёши, и он нас пригласил в ресторан «София». Всё скромно, мы даже скинулись. Но у Коваля была особая цель: за столиком все обговорить. Он говорит: «Лёш, отдай мне право на „Суера-Выера“. Это была наша общая работа, а сейчас я хочу ее продолжить».

И он ее продолжил, сначала втайне. Выходили нормальные книги, которые мы знаем и восхищаемся, печатались его рассказы, а в это время голова Коваля работала в понятиях «Суера-Выера», которые просто невероятны. Ведь каждый остров — это отражение одной из граней человеческой души, покрытой темным крепдешином ночи.

В 84-м году Коваль начал строительство своего дома на Цыпиной горе. Он начал его строить, как мне кажется, от желания одиночества, потому что устал от всех нас, от общей мастерской, и все время хотел уединиться для работы. Да и в доме на Горе стало слишком много народа. Слишком много всего: все эти ЦДЛы, все эти мастерские, друзья… Это даже было причиной каких-то наших конфликтов: ему хотелось иметь свой угол, а я все время хотел, чтобы все мы были вместе.

Осенью он заказал дом. Иван Васильевич Буров и Толя, его сын, весной привезли и поставили сруб, покрыли крышей, но не окончили. Этот дом строился Ковалем как мечта. Он стоит красивее всех, перед ним, как говорится, вся страна. Я все время думал, что Коваль сядет у окошка, поставит перед собой пишущую машинку и будет глядеть на беспредельные леса. Но вскоре Лева Лебедев сосватал ему дом в своем Плуткове, и Коваль переключился на него. Он приезжал иногда на Гору, и какие-то мелочи доделывали, сложили печку, с Левой сделали крыльцо, но он там ни разу не ночевал, не посидел у окошка. Стройка превратилась в долгострой, дом так и не был доделан при жизни Коваля.

Заботы о доме легли на плечи дочери, и эти заботы я разделяю. Доделали мы дом по проекту Коваля, прописали там «Одуванчик» в виде бамбукового остова. И уже десять лет окошки светят в долину.

На фасаде избушки Коваля с самой стройки 84-го года положили березовую доску, и получилась длинная-длинная скамейка под навесом. Сначала мы, приезжая в наш старый дом, к Кирсану, находили там баночки для акварели и бумажные палитры. Может быть, художники Коваля и не вспоминали, но приходили рисовать именно под его окна, в которые он хотел смотреть и писать дальше-дальше-дальше, — так точно он выбрал место.