Штабы были всегда одним из самых слабых мест в организации Добровольческой армии. В Симферополе и Севастополе организовались штабы, в которых сидело масса народа, уклонявшихся от фронтовой службы.

Все эти условия, как и антагонизм между армией и гвардией, привели к тому, что в серьезную минуту не создалось в Крыму настоящей военной силы.

Оборона Крыма облегчалась природными условиями. Если бы вовремя подумали об укреплении узких перешейков, соединяющих полуостров с материком, то для защиты его понадобились бы незначительные силы. Неизвестно чем занимались штабы, но в последнюю минуту за это дело взялся посторонний, энергичный инженер Чаев[271], но было уже поздно. И в эту минуту штабы выразили претензию, это мол, поздно […] мол, должны были сделать, но не сделали.

Когда положение в Крыму стало угрожающим, французы дали знать: подержитесь еще только всего две недели, и мы поможем. Вследствие этого почти до конца существовала надежда, что Крым удастся отстоять. Французский представитель при Добровольческой армии, полковник Корбейль, не допускал мысли, чтобы французское командование не приняло нужных для того мер, ввиду значения Крыма с военно-морской точки зрения, и необходимости удержать его для обеспечения связи союзников с югом России. Двух дней не хватало до окончания двухнедельного срока, назначенного французами, когда добровольческие части дрогнули и отошли от перешейков. Конечно, не в этих двух днях было дело. Добровольцев было мало и они были деморализованы. Солдаты перебегали к большевикам. Французов было достаточное количество в Севастополе. Туда только что прибыли тюркосы{231}, ожидались новые подкрепления, но в Севастополе, как и в Одессе, французы не расположены были воевать.

По этому поводу я побывал у Деникина. Я сказал ему, что ознакомился со всей перепиской с союзниками и что ничего подобного по форме мне раньше не приходилось читать. Деникин улыбнулся и сказал: «А вам хотелось бы что-нибудь в Сазоновском стиле?» – я ответил, что действительно я предпочел бы этот стиль. – «Да ведь это же не переписка между дипломатами, – как бы удивляясь моей наивности, пояснил Деникин, – а между солдатами». – «Простите, – возразил я, – если б я позволил себе что-нибудь сказать по поводу Вашего обращения к кому-либо из Ваших генералов, так это было бы, конечно, неуместно. Но в данном случае идет речь об обращении русского главнокомандующего к французскому, все значение формы определяется международным характером этих отношений. Я хотел бы знать: нужны ли Вам французы или нет? Если нужны, то, хотя я вполне понимаю искреннее негодование, возбуждаемое их поведением, я полагаю, что с своей стороны мы не должны давать повода к разрыву». – «Да, если б я только давал волю своему чувству, – заметил Деникин, – так я давно приказал бы генералу Тимановскому выбросить их в море… Впрочем, их скоро выбросят из Одессы большевики». – «Неужели Вы можете этого желать». – «Нет, мне жаль имущества, находящегося в Одессе». – «Если Вы полагаете, что с французами лучше прийти к какому-нибудь соглашению, – сказал я, – то не следует ли проявить к ним, возможно, большую предупредительность в формах, чтобы с тем большей энергией отстаивать то, что нам нужно по существу?»