В особенности это касается периода детства Хуаны. Так, монахиня вспоминает, как примерно в одиннадцать лет ей стало нравиться наряжаться и уделять внимание своему внешнему виду. И это видится нам сейчас вполне естественным явлением, необходимым, даже немного запоздалым модусом развития девочки. Однако вслед за этим признанием монахиня обрушивает шквал критики на тягу женщин к красивым нарядам и украшениям; и любопытно, что при этом она отчасти проецирует свои новые воззрения со всем комплексом глубоких морально-этических оценок на себя – одиннадцатилетнюю девочку. Неправдоподобность такого переноса системы ценностей на детский возраст оттеняется лишь тем фактом, что сама эта система была в высшей степени характерна для испанского мира в ту эпоху, когда жила Мария де Сан-Хосе. Речь идет о средневековой по существу и христианской по истокам и содержанию системе ценностей, надежнейшим оплотом которой на рубеже XVII–XVIII вв. выступала Испания со своими колониями, – системе, опиравшейся по преимуществу на те страницы Священного Писания, где, к примеру, в укор женщинам ставилось заплетение кос.

В рассказе Марии де Сан-Хосе мы сталкиваемся с несколькими разрозненными впечатлениями и сценами ее детства. Но это не мешает выстроить целостный образ впечатлительной и ранимой девочки, большую часть сознания которой занимают фигуры отца, матери, старшего брата. На первом плане фигура отца, образ которого в значительной степени идеализирован, и утрата которого травмировала Хуану даже больше, чем она сама признается в этом. Смерть отца можно рассматривать как основной фактор, предопределивший духовную биографию рассказчицы. По-видимому, именно внутренний диалог девочки с отцом, молитва за него стимулировали ее добровольный уход от мира. Не менее ярок абсолютно идеализированный образ матери, которую девочка потеряла также в раннем возрасте. Пример матери, несомненно, сыграл решающую роль в выборе духовной модальности поведения и ориентации сознания её дочери.

Язык, которым написана духовная автобиография сестры Марии, прост и, как правило, исчерпывается стандартной бытовой и церковно-канонической лексикой. Орфография, что необходимо отметить, в обоих случаях слабая: по существу, речь идет об относительной неграмотности автора и небрежности рукописи[477]. Крайне примечательно, что стилистика текста и, соответственно, уровень его сложности меняется при переходе автора от рассказа о своем прошлом к рассуждениям этического или отвлеченного свойства. В последнем случае в тексте появляются нехарактерные для обычной авторской речи усложненные обороты и церковно-канонические штампы; и это неоспоримо свидетельствует о наличии двух разных слоев в сознании автора: обывательского и религиозного, или же – с другой точки зрения – естественного и наносного. Обращаясь к психоаналитическому языку, можно сказать, что два эти слоя соответствуют двум формам идентичности, или самотождественности, – Эго и Супер-Эго. И здесь мы сталкиваемся с самым непосредственным выражением конфликта между двумя этими составляющими человеческой личности: Эго действует и вспоминает, Супер-Эго судит и оценивает[478].