<Продолжено 30 ноября 1804>

В моем классе в колледже было несколько учеников, к которым я испытывал сильную привязанность: Вентуорт, Браун, Ливингстон, Сиволл и Дальтон, каждый из которых занял видное место в жизни, за исключением Ливингстона, добродушного и талантливого юноши, умершего через год или два после получения первой ученой степени[554]. В классе впереди меня шло несколько друзей: Трэдвелл, замечательнейший ученик в свое время, чья ранняя смерть в должности профессора математики и натуральной философии и по сей день не без основания оплакивается в Нью-Йоркском Американском научном обществе, Вест, выдающийся богослов Нью-Бэдфорда[555], и Сэмюэль Куинси, простой, общительный и доброжелательный товарищ, не без таланта, элегантности и вкуса.

Я вскоре проникся возрастающей любезностью, любовью к книгам и к учебе, которые рассеяли мое увлечение спортом и даже дамским обществом. Я читал все время, но безо всякой методы и почти без разбора. Я регулярно посещал занятия и готовил свои задания безупречно. Математика и натуральная философия занимали большую часть моего внимания, о чем я потом сожалел, поскольку мне был предназначен тот жизненный путь, на котором эти науки мало использовались, а классические имели большое значение. Я обязан им, однако, вероятно, некоторой степенью исследовательской настойчивости, которой я мог бы не приобрести другим путем. Не следует опускать еще одно преимущество. Оно слишком близко моему сердцу. Мое поверхностное знание математики позволило мне впоследствии в Auteuil во Франции пройти вместе с моим старшим сыном курсы геометрии, алгебры и нескольких отраслей наук с известной степенью удовольствия, что вполне вознаградило меня за все мое затраченный время и старания.

Между 1751 г., когда я поступил, и 1754 (то есть 1755), когда я покинул колледж, случился спор между г-ном Брайантом, священником нашего прихода, и одним из жителей, отчасти вследствие его принципов, которые назывались арминианскими[556], а отчасти из-за его поведения, которое было слишком распущенным, если не аморальным. Церковный совет был созван и собрался в доме моего отца. В церкви и среди прихожан выделились партии, а в прессе развернулась полемика между г-ном Брайантом, г-ном Нильсом, г-ном Портером, г-ном Бассом касательно пяти пунктов[557]. Я читал все эти памфлеты и многие другие заметки на ту же тему и оказался вовлеченным в проблемы, выходящие за пределы моего понимания. Тогда же мне довелось столкнуться с таким духом догматизма, с таким фанатизмом среди священнослужителей и мирян, что я понял: если бы я был священником, я должен был бы занять одну из сторон и высказаться столь же определенно, сколь любой из них, или никогда не получил бы прихода или, получив его, должен был бы вскоре лишиться его. Мой разум посещали очень сильные сомнения: создан ли я для деятельности проповедника в такие времена, – и я начал подумывать о других профессиях. Я осознал очень ясно, как мне думалось, что изучение теологии и занятие ею в качестве профессии втянет меня в бесконечные перебранки и сделает мою жизнь ничтожной, безо всякой перспективы сделать что-либо доброе для своего ближнего.