О новорожденном нельзя сказать: «Он мыслит, следовательно, существует»[570], можно утверждать лишь одно: «Он страдает, следовательно, чувствует». В этом состоянии моего несовершенного бытия я все еще не осознавал себя и мир, мои глаза были открыты, но не могли видеть; если следовать месье де Бюффону[571], разум, сия тайная и непостижимая энергия, не обнаруживал своего присутствия до сорокового дня. В течение моего первого года я оставался на ступени ниже громадной части животных тварей; предоставленный самому себе, я бы обязательно погиб[572]. Прошло по крайней мере три года, прежде чем я овладел тем, что составляет наши особенные привилегии, – умением ходить и сознательно произносить отчетливые, ясные звуки. Тело развивается медленно, но разум – еще медленнее. К семи годам я не обладал и половиной физических возможностей и роста взрослого; если бы можно было измерить столь же точно силы разума, их недостаток оказался бы куда более значительным. Тренировка рассудка соединяет настоящее с прошлым; но природа ребенка так нежна, его клетки столь малы, что новые образы изгоняют из памяти первые впечатления. Без особого успеха я заставляю себя припомнить людей и события, которые должны были бы поразить меня. Перед моими глазами, однако, – лишь отдельные сценки детства; предвыборная борьба отца в Саутгемптоне (мне было три-четыре года), мои вопли в отмщение за порку; имена его соперников – самое раннее, что я, как мне кажется, помню. Но даже эта уверенность, быть может, обманчива, и я просто повторяю то, о чем говорили позднее. Наши огорчения и радости, поступки и замыслы, относящиеся ко времени от рождения и до десяти-двенадцати лет, с нынешней нашей жизнью связаны весьма слабо. Рассказывать о жизни нам следовало бы, по здравому размышлению, лишь с отрочества.]
Смерть ребенка, предшествующая кончине его родителей, может казаться противоестественной, но она весьма вероятна: из любого числа родившихся бoльшая часть умирает, не достигнув девятилетнего возраста, не овладев своими телесными и умственными способностями. Не осуждая чрезмерную расточительность или несовершенство Природы, отмечу лишь, что вероятность неблагоприятного исхода в моем младенчестве была во много раз выше. Мудрая предусмотрительность заставляла отца всякий раз давать имя Эдуард при крещении каждому из моих братьев[573], чтобы в случае кончины старшего сына оставить в семье родовой патроним: столь слабой была моя конституция, столько опасностей угрожало моей жизни.