Неожиданно Витя Крамаренко, перешедший в мою группу из 12 отдела, поведал, что Лена Коваль оттуда ищет вариант обмена своей трехкомнатной квартиры на двухкомнатную кооперативную. Мы встретились с Леной. У нас было только коридорное знакомство. Я знал, что она работала в группе (лаборатории) Резника, когда он туда перешел, а она посещала мои лекции по цифровой обработке сигналов. Лена была еще недавно яркой женщиной с несколько экзальтированным характером[62].

Сейчас она несколько поблекла и стала более сдержанной. Достаточно быстро мы договорились. Лена боялась, что после смерти матери ее одну в трехкомнатной квартире не оставят, а заставят переселиться на массивы в однокомнатную. О приватизации тогда никто и не мечтал. В кооперативной квартире она была застрахована от переселения, кроме того, она приобретала капитал — ее квартиру продать было невозможно, а нашу — в любой момент. Так как в жилье она не нуждалась (жила у мужа в собственном доме), то можно было, например, купить «Жигули».

Окнами квартира выходила на тихий Михайловский переулок. От «рулетки» — теперешнего Майдана — было 150 метров. Квартира находилась в пятиэтажном доме «квазисталинской» постройки 1938 года, т. е. дом был ровесником Лены. Дом носил следы тотальных тогдашних посадок — похоже, что его строили зэки, а надзор за строительством никто не вел. Внутреннюю штукатурку, проложенную дранкой, можно было проткнуть пальцем. Но тогда мы этого не знали. Внешне дом производил приличное впечатление — высокие потолки, вестибюль с колоннами под мрамор.

Квартира была «убита» — не ремонтировалась очень давно. Общая площадь была больше 70 м2, хотя жилая составляла всего 45 квадратных метров.

Мы должны были передать Лене квартиру, выплатив при этом в кооператив остаток ссуды и сделав ее членом кооператива — т. е владельцем квартиры.

Решающую роль в обмене играла жилкомиссия Московского района, по месту нашего жительства. Комиссия заподозрила неравноценность обмена. Причем они считали, что он неравноценен в обе стороны. С одной стороны менялась бóльшая площадь, расположенная в самом центре, на меньшую. С другой стороны, менялась бесплатная государственная квартира на кооперативную, имеющую реальную стоимость. А доплаты и любые денежные операции были официально запрещены. Настойчивость проявляла молодая, но очень подержанная, хорошо одетая женщина со светло — зелеными совершенно прозрачными бл*дскими глазами. «Ну, обоснуйте обмен. С 4‑го этажа на 16‑й и государственную, которую не продашь, на кооперативную, за которые, в случае отъезда можно получить деньги». Я объяснил, что в доме на Михайловском 4 высоких этажа, и инвалиду (лежачей больной) ни спуститься, ни подняться невозможно. А на Красноармейской круглосуточно и без сбоев работают два лифта, один из них грузовой, куда входит и коляска и носилки. Заявительница работает в НИИ Гидроприборов, из которого уехать в эмиграцию невозможно. Кроме того, напротив дома находится НИИ «Квант», где работает зять больной матери заявительницы. Сама она собирается тоже переходить в «Квант», чтобы быть рядом. «А к кому в „Кванте?“» — вдруг спросила молодая дама. «К Гаю или к Черевко», не раздумывая ответил я (туда звали меня, а вовсе не Лену Коваль). Что-то мелькнуло в ее глазах, и она вдруг согласилась. Разрешение мы получили. Вовремя. Через неделю мама Лены умерла.