Ротонда среднего этажа Главного штаба перед входом в церковь была превращена в Георгиевский зал, стены которого украшали белые мраморные доски с именами офицеров-колонновожатых, свиты Его Величества по квартирмейстерской части и Генерального штаба, награжденных орденом Св. Георгия¹⁴⁸³.

С 1891 года начинается последний период активной политической деятельности Обручева и, может быть, период наибольшего его влияния не только на военную, но и на внешнюю политику России. Два наиболее важных события этого времени – заключение русско-французского союза и военной конвенции и проект захвата Босфора – были тесно связаны с деятельностью Николая Николаевича (интересный факт: П. С. Ванновский узнал о русско-французском соглашении только через год, при составлении конвенции¹⁴⁸⁴).

В начале 1891 года в русском МИДе еще были живы надежды на то, что Тройственный союз не будет возобновлен. Гирс и Ламздорф критически восприняли предложения посла России в Константинополе А. И. Нелидова о немедленном заключении соглашения с Францией, включающего договоренность о совместных действиях на Ближнем Востоке и даже создания с помощью французов русской военно-морской станции в Средиземном море¹⁴⁸⁵. Но вскоре стали приходить сообщения о досрочном продлении германо-австро-итальянского союза¹⁴⁸⁶.

Начались активные переговоры, приведшие к соглашению и визиту эскадры адмирала Жерве в Кронштадт 25 июля 1891 года. В середине июля того же года Обручев, находившийся в Париже как частное лицо, имел там ряд встреч и весьма откровенных разговоров с Буадефром. Обручев, кстати, заверил своего французского коллегу в русской помощи в случае нападении Германии на Францию¹⁴⁸⁷. Буадефр не дал ему равноценного ответа на вопрос о перспективах русской атаки на Австро-Венгрию. Николай Николаевич заявил при этом, что у России в Европе есть «два серьезных интереса»: Галиция и Проливы (без Константинополя)¹⁴⁸⁸. Буадефр высказался за главный удар по Германии и за необходимость заключения военной конвенции. Он изложил свой разговор с Обручевым в секретном рапорте на имя начальника французского Генерального штаба ген. де Мирибеля, а тот довел эту информацию до премьер-министра. Фрейсине был неприятно удивлен этими беседами и выразил Буадефру свое неудовольствие. «Он назвал этот избыток рвения со стороны генералов, не снабженных на то полномочиями, неловким и находит весьма прискорбным, что они не могли избежать огласки своих частных доверительных бесед (выделено Моренгеймом. – О. А.)», – записал в своем дневнике Ламздорф сообщение русского посла в Париже барона А. П. Моренгейма¹⁴⁸⁹.