Здесь, в Орджоникидзе, мы отметили первый Андрейкин юбилей – его десятилетие.

Недетские игры взрослых

Недетские игры взрослых

А я… Все это время внутренне готовился к предстоящему разговору со Светланой и особенно к тому, как скажу Андрейке, что ухожу от мамы к другой женщине. По своему опыту я знал, как это больно, и представить, что мне придется причинить эту боль ему, моему любимому сыну, было невероятно мучительно. Боже! Как же муторно было у меня на душе!

Вернулись мы в Москву вечером. В аэропорту я взял такси, сначала мы завезли домой Лену, потом поехали на Дмитровский. Светлана встретила меня с таким ледяным выражением на лице, от которого у меня в прежнее время мурашки по спине побежали бы, но сейчас мне было все равно, что она обо мне думает и какой прием мне готовит. Я смирился с тем, что страшно виноват перед нею, и знал, простить она меня никогда не сможет. Единственное, что всерьез волновало меня, – это завтрашний разговор с Андреем. И признаюсь, я страшно, до дурноты трусил, презирал себя за это, но ничего не мог с собой поделать.

И знаете, какой была первая фраза Андрюшки, когда мы вошли в квартиру на Дмитровском? «Мама! Какого замечательного человека мы там встретили!» Еще один удар по бедной Светлане и еще один минус в моих дальнейших отношениях с ней. Слава Богу, в этот поздний час мы выяснять отношения не стали. Я принял душ и лег в постель, делая вид, что крепко сплю. На самом деле в эту ночь я ни на секунду не сомкнул глаз. Пожалуй, не было в моей жизни ночи мучительней. Время тянулось бесконечно медленно, я ворочался с боку на бок, два раза вставал, чтобы на короткое время скрыться в туалете, где подряд выкурил штук пять сигарет, снова ложился и снова не мог заснуть. Казалось, эта мучительная тягомотина никогда не закончится.

С трудом дождался восьми часов, встал, умылся холодной водой, сварил кофе покрепче и стал ждать пробуждения Светланы. Было воскресенье, и она, вероятно, решила поспать подольше. Андрейка тоже не торопился вставать: устал после вчерашнего перелета.

Боже!.. Как я боялся предстоящего разговора с ним! Меня всего сотрясал жуткий озноб, который я никак не мог унять. Сейчас проснется мой ничего не подозревающий сын, и я должен буду сказать ему… все!.. Прежняя беспечная жизнь для него сейчас закончится и начнется новая. Как он справится с тем ужасом, который я обрушу на его голову. Сможет выстоять? Или сломается? Господи! Что я натворил?!

Наконец Светлана проснулась и вышла на кухню. Она не стала обвинять или упрекать меня, а просто спросила: «Надеюсь, ты понимаешь, что должен уйти?» – «Я сам хотел тебе это сказать», – ответил я. «Ты не мне, ты сыну своему скажи. – Она повернулась в сторону большой комнаты: – Андрюша! Отец хочет тебе что-то сказать!» На негнущихся ногах я пошел за ней. «Папа, привет!» – радостно встретил меня сын. «Здравствуй, Андрейка», – с трудом ворочая языком, промямлил я. И замолчал. Светлана усмехнулась: «Что, язык проглотил? Как шкодить, так ты герой, а как ответ держать, смелости не хватает? Так, что ли?» Зачем она издевается? Мне и без того невыносимо тяжело. Сын с удивлением смотрел на нас – своих родителей. «Андрюша! – начал я во второй раз. – Я должен тебе сказать, что ухожу от вас с мамой и с сегодняшнего дня буду жить отдельно от вас». Все! Слова произнесены, возврата назад нет! Но почему я не испываю никакого облегчения? Еще большая тяжесть навалилась на меня и сдавила сердце железными тисками. «Завтра я, как обычно, провожу тебя в школу, а сейчас, прости, мне надо собраться», – страшась посмотреть сыну в глаза, сказал я. Смысл только что услышанных слов еще не дошел до него. Осознание придет гораздо позже, и тогда мы с ним опять серьезно поговорим, а пока мне хотелось поскорее исчезнуть из этого дома. Как хорошо, что я не распаковывал свои вещи после возвращения с юга! Только кинул в сумку зубную щетку и томик Булгакова, купленный в Лейпциге, и не спросил даже, а поставил Светлану в известность: «Я возьму верблюжье одеяло, которое мне Илечка подарила». Света ничего не ответила, смотрела на меня полными слез глазами и молчала. Я подошел к Андрюшке, взял его за плечи: «Прости меня, если сможешь. Когда-нибудь, может быть, ты поймешь меня. Держись, сынок!» Какие-то дурацкие слова вылезали из меня. Я скатал одеяло и засунул его под мышку, отдал Светлане ключи от дома, схватил сумку, чемодан и быстро вышел на лестницу. Она пошла следом, чтобы закрыть за мной дверь: «Только имей в виду, это не ты от нас уходишь. Это я выставляю тебя вон!»