Gutentag, Deuchland!
Gutentag, Deuchland!
В конце марта 1979 года Художественный театр выехал на гастроли в Германию. В Дюссельдорфе проходил Чеховский фестиваль, и мы должны были спектаклем «Иванов» закрывать его. В связи с этим Ефремов очень волновался, потому что его первый чеховский спектакль во МХАТе выходил, как говорится, на международную арену. Одно дело – сыграть его в Будапеште, столице дружественной нам страны, весьма далекой от главных театральных перекрестков Европы, и совсем другое дело – вынести его на суд серьезной западной публики, которая благодаря постановкам Питера Штайна достаточно подробно осведомлена о том, что такое театр Чехова.
Поэтому наша поездка в Германию была организована следующим образом: сначала мы на несколько дней заехали в Восточный Берлин, где на сцене театра «Фольксбюне» провели как бы генеральную репетицию следующего этапа гастролей. От того, как примет спектакль западный зритель, зависел престиж Олега Николаевича как постановщика и главного режиссера. До сих пор за границу из всего чеховского репертуара регулярно выезжали только «Три сестры» Немировича-Данченко.
И вот впервые театр рискнул показать последнюю чеховскую премьеру. Для Олега Николаевича было крайне важно, чтобы искушенный западный зритель, посмотрев его спектакль, сказал: «Да, русский психологическоий театр не умер, традиции стариков-основателей живы, и руководимый Ефремовым МХАТ продолжает хранить и развивать систему, которая во всем мире известна как система Станиславского». Для большей наглядности на этих гастролях мы показали германскому зрителю сначала традиционные «Три сестры», постановку 40-го года, а затем уже «Иванова» 76-го года. Это был прекрасно задуманный Ефремовым ход конем!
Я уже говорил, что Ефремов со дня премьеры 26 декабря 1976 года вплоть до марта 1979 года не видел свое творение. И случилось то, что должно было случиться: Смоктуновский, отпущенный им из-под режиссерского надзора на свободу, творил на сцене что хотел. А хотел он совсем не то, чего ждал от него постановщик спектакля. В его глазах я не был авторитетом, и на все мои замечания он никак не реагировал. Поэтому я просил, умолял Олега Николаевича посмотреть хотя бы одно действие, хотя бы одну сцену, чтобы своими глазами увидеть, как Иннокентий Михайлович исковеркал спектакль, насколько ему удалось подмять его под себя. Ефремов отшучивался, отнекивался, но ни разу за два с лишним года в зрительном зале не появился. Только теперь, в Берлине, он пришел, посмотрел все от начала до конца, пришел в ужас от увиденного и на следующий день с утра на сцене «Фольксбюне» устроил артистам разнос. Всем досталось, и мне в том числе: «Почему так плохо следишь за спектаклем?» Но главный его удар был нанесен Смоктуновскому.