Второй «Иванов» был в Кельне, который произвел на меня гнетущее впечатление. Виной тому, наверное, был знаменитый Кельнский собор. Огромная мрачная махина из серого камня давила все вокруг, и, сколько бы мне ни говорили, что этот собор является выдающимся памятником архитектуры, в моем представлении он навсегда остался памятником Средневековью, жестоким временам инквизиции и аутодофе.

Времени на подробный осмотр этого памятника у нас не было, вечером нас ждал очень ответственный спектакль. На него должен был приехать Чрезвычайный и Полномочный Посол Советского Союза в ФРГ В.С. Семенов. Его реакция на то, что он увидит сегодня вечером на сцене, или откроет перед «Ивановым» границы в мир, или сделает этот спектакль невыездным. Мнение посла должно было сыграть решающую роль. Тем более что Владимир Семенович был представителем старой дипломатической школы, очень образованным человеком. Рассказывали, что немецких романтиков он читал в подлиннике, без словаря.

В связи с этим Олег Николаевич волновался ужасно, был весь какой-то нервный, дерганый. Я поражался тому, как он вел себя на этих гастролях. После двух проваленных спектаклей можно было ожидать, что у него начнется старая болезнь, связанная с неумеренным потреблением алкоголя. Ничего подобного. Всю поездку О.Н. был трезв и чист, как хрустальный бокал. Володя Привальцев говорил мне, что не узнает Олега Николаевича. Стало быть, какую же высокую ставку он поставил на этот спектакль и в целом на эти гастроли! Все остальное отошло для него на второй план. Иннокентия Михайловича мы совсем не видели, встречались с ним только на спектаклях, где он, сохраняя абсолютную невозмутимость, был холодно-сдержан и удивительно немногословен в общении со всеми. Где он проводил свое свободное время, мы не знали, он попросту выпадал из поля нашего зрения.

Не стану утомлять вас подробным рассказом о том, как прошел спектакль в Кельне. Ничего нового ни зрители, ни мы, партнеры Иннокентия Михайловича, не увидели. Он, словно под копирку, повторил то, что делал, или, точнее, не делал на предыдущих спектаклях. Может быть, присутствие в зале нашего Посла немного подхлестнуло его, но говорить, будто качественно этот спектакль отличался от тех, что мы сыграли в Берлине и Вупертале, у меня язык не поворачивается. Это было очень похоже на актерский саботаж.

Тогда, в 79-м году, я не понимал, чего он добивается. Решил сорвать гастроли? Но зачем? Какая ему от этого выгода? Сейчас, спустя 34 года, понимаю, как я был наивен и глуп – искал в поступках оскорбленного артиста какой-то глубинный смысл, не мог допустить мысли, что он просто решил отомстить Ефремову за то, что тот посмел публично выпороть его. Никаких других мотивов, я считаю, у Смоктуновского не было. Думаю, Олег Николаевич понимал это и корил себя за то, что так неловко и необдуманно поступил. То же самое он мог высказать Иннокентию Михайловичу наедине, и уверен, польза от такого разговора была бы несоизмеримо большая.